Дебютный сборник стихов Лидии Червинской вышел в 1934 году в парижском издательстве «Числа». Собственно, книгоиздательство это было сателлитом одноименного «журнала литературы, искусства и философии», выходившего в Париже в 1930–1934 годах (всего выпустили десять номеров в восьми книгах). Финансировала издание сперва теософическая деятельница Ирма Владимировна де Манциарли («Cahiers de l'étoile»), с 1931 года был создан издательский комитет, а средства давал предприниматель и литератор-графоман Александр Павлович Буров (настоящая фамилия Бурд-Восходов; 1876–1967). О положении Бурова в литературном кругу русской эмиграции см. рассказ В. Сирина (Набокова) «Уста к устам».
Главным редактором «Чисел» был поэт и литературовед Николай Авдеевич Оцуп (1894–1958). «Числа» создавались как своего рода трибуна младшего поколения литераторов-эмигрантов, в них печатались Гайто Газданов и Борис Поплавский, Владимир Варшавский и Василий Яновский, Юрий Фельзен и Анатолий Штейгер, Сергей Шаршун и таинственный М. Агеев («Роман с кокаином»), многие другие. При журнале существовало издательство, напечатавшее за время существования шесть книг. Одной из них был поэтический сборник Лидии Червинской – постоянного автора журнала. «Числа» опубликовали ее рассказ (или лирическое эссе) «Мы», стихотворения и семь рецензий и заметок.
«Приближения» были замечены ведущими критиками; вот наиболее выразительные фрагменты рецензий.
«У Червинской есть очень хорошие данные: несомненное дарование, изящный вкус. Есть, наконец, качество в особенности ценное: та подкупающая правдивость, которую нельзя подделать и которая невольно располагает читателя в пользу автора. Казалось бы – налицо все данные, долженствующие сделать книжку Червинской маленьким поэтическим подарком. Но – вот этого-то и нет. Книжка, напротив того, повергает в уныние не только меланхолическими своими темами, но еще более – той меланхолией, которой пропитана вся ее литературная ткань. <..> Это произошло от отсутствия литературного мировоззрения, которое (отсутствие) у Червинской не только очевидно, но и как бы сознательно подчеркнуто. <..> Лично не пройдя никакого поэтического пути, Червинская как бы уже прошла все и во всех разуверилась. <..> Она даже умеет придать некоторую болезненную прелесть своему разуверению и бессилию – но всё-таки это не что иное, как знамение тяжкого поэтического кризиса. Бессилие Червинской не только ей принадлежит. Она лишь отважилась с наибольшей открытостью и своеобразным умением обнаружить то, что в разных степенях присуще огромному большинству ее поэтических сверстников…»
«У Червинской, по-видимому, безошибочный слух к фальши – и поэтому ее стихи, в сущности, представляют собой замаскированное молчание, попытку говорить при глубокой, непоправимой уверенности, что всё равно ничего сказать нельзя. <..> Стихи Червинской – подлинный „плод“ эмиграции. Думаю, болезненность их частью именно отсюда. „Человек есть общественное животное“. Навязанное ему судьбой одиночество – которого не уничтожат ни характерная для нашей здешней молодежи притворно-беспечная, горестно-веселая дружба, ни кружки, ни собрания, конечно, – не может пройти бесследно. Человек предоставлен сам себе и видит то, что в иных условиях не заметил бы, да, пожалуй, и не должен был бы замечать…»
«Поэзия Л. Червинской осталась <..> очень личной, разрозненной в отдельных моментах, лишенной всякого внешнего блеска, порой недосказанной, почти призрачной, грустной и горестной. Поэзия Червинской – это несколько строф или строк, простых и бедных, но эти строфы и строчки порой скажут нам больше, чем многие пленительные и благополучные стихотворения других современных поэтов».
«Стихи Червинской – типичный продукт русского Монпарнаса. Полужизнь, полусуществование, полулюбовь, полуотчаяние. Литература, литература, литература. Но сколько при этом покорной скромности, вялой и нежной верности, вдумчивой и вкрадчивой, полузадушенной правдивости. <..> Многое в русском Монпарнасе надо бы искоренить, уничтожить – стихи Червинской надо принять и сохранить, как они есть. Они переросли Монпарнас. Это уже не местное явление. Это – вообще: жалоба одиночества, „без отзыва призывы“, повесть о том, что всё равно никто не услышит, да и не надо, чтобы услышал. Это – почти физиологическое явление, как стон, как шепот во сне».
Второй стихотворный сборник Лидии Червинской вышел в Париже в 1937 году без марки какого-либо издательства. Он также не остался незамеченным литературным миром русского рассеянья. Поэзия Червинской справедливо представлялась талантливым и типическим образцом «парижской ноты» – течения в русской поэзии, идеологом которого считался Георгий Викторович Адамович, незаурядный поэт и критик. Вот краткий очерк идейной сущности «парижской ноты»: «Это своего рода стоицизм, но без героизма, т. е. бездейственный. <..> Аналитическое, разлагающее созерцание парижских поэтов едва ли можно назвать подвигом. Ведь горестно созерцается не столько мир, жизнь, и не образ и подобие Божие в себе, сколько – пусть очень мучительной, но только частной жизнью живущее я. Монпарнасское самокопание часто отзывается самовлюбленностью, флиртом с самим собой, и поэтому оно редко достигает трагизма» (Иваск Ю. П. О послевоенной эмигрантской поэзии // Новый Журнал. Нью-Йорк. 1950, № 23). Соответственно, и критические отклики на сборник Червинской были составной частью дискуссии pro et contra «парижской ноты».
«Мы должны признать, что в пределах своей до крайности суженной темы Червинская проявляет много изобретательности, находчивости; что слишком немногие мотивы, ее занимающие, разработаны ею с большой гибкостью; что сфера чувств ее весьма ограниченна, но для их выражения она умеет находить очень точные и притом несомненно искренние слова; что стихи ее интонированы не только изящно, но и задушевно; что даже некоторые стихотворческие погрешности по-своему идут к ее стихам; что вообще поэтическое дарование Червинской несомненно и подлинно; наконец, что в ее стихах угадывается умная и тщательная работа, направленная на то, чтобы придать им видимую небрежность, обманчивую непроизвольность, весьма подходящую к эпистолярному или дневниковому жанру, который Червинская избрала для своей поэзии. <..>
Существует порочная форма художественного индивидуализма, его гипертрофия, именуемая интимизмом. В отличие от поэзии здоровой, поэзия интимная стремится сохранить как раз все те слишком случайные и личные черты, которые связывают ее с действительностью. <..> Интимизм скуп. Автор человеческого документа всегда эгоистичен, ибо творит (поскольку вообще есть творческий элемент в этом деле) единственно для себя. Это не проходит даром. Человеческий документ вызывает в читателе участие к автору как к человеку, но не как к художнику. Того духовного единения, как между художником и читателем, между автором документа и читателем нет и не может быть. Автору человеческого документа можно сочувствовать, его можно жалеть, но любить его трудно, потому что он сам читателя не любит. Будущее неизменно мстит ему забвением».
«Иногда истинный смысл поэзии полностью противоположен ее дословному содержанию. Именно так противоречит сама себе поэзия Червинской. В этом ее особенность и ее прелесть. Противоречия начинаются в чисто формальной сфере. Все стихи, помещенные в „Рассветах“, как будто в высшей степени небрежны и написаны кое-как. Небрежность, однако, относится лишь к условностям формы, к школьным ее канонам. <..> „Противоречивость“ поэзии Червинской в том, по существу, и состоит, что при обманчивой узости душевного кругозора стихи ее проникнуты редкостной душевной щедростью и, если не бояться громких слов, жертвенностью. Сквозь показное скучанье, сквозь меланхолию, робкую мечтательность, полунамеки, полупризнания, прорывается в этих стихах лучистая энергия, обращенная, как свет и тепло, ко всему миру… Прорывается и тут же обрывается: трудно объяснить почему! Отчасти сказывается, вероятно, инстинктивное, недоверчивое отталкивание от всякого пафоса, столь характерное для нашего времени, отчасти болезненная сдержанность сердца, напоминающая Анненского. Но только глухой не расслышит в стихах Червинской ритма в очищенном смысле слова эротического – и как будто всегда к кому-то летящего, кого-то утешающего. Не самое себя, конечно. <..>
„Рассветы“ – не сентиментально-жалобный, расплывчатый рассказ о жизненном крушении, а умный и даже отчетливо „волевой“ подбор слов, в котором этот „жизненный случай“ навсегда запечатлен. Как всякая поэзия – о чем бы она ни говорила».
«Стихи Червинской человечны. Ее лиризм, сдержанный, грустный, какой-то просветленный, вполне избегает позы, декламации, перегруженности метафорами – которые иногда так портят стихи некоторых талантливых поэтов. Отданье себя, отказ, отблеск внутреннего тепла и верности, верности, несмотря ни на что, чему-то главному (Червинская глубоко права, не вполне договаривая – чему), составляют основную прелесть ее поэзии».
«Удача или неудача Л. Червинской как поэта имеет существенное значение для дальнейшей судьбы „дневниковой поэзии“. Новая книга ее стихов ясно показывает, что возможности поэзии этого рода уже исчерпаны. За весьма короткое время успели создаться штампы, выработалась манера, даже почти „манерность“, закрепилась тематика и определились четко формальные особенности стиля. <..> Выработав литературную манеру, поэзия интимности и простоты неизбежно убивает самое себя. Ибо весь ее смысл был в том, чтобы вырваться из литературщины, даже больше: перестать быть литературой вообще. Борьба с красивостью, с литературными условностями кончилась тем, что „дневниковая поэзия“ впала в худшую поэтическую условность – в манерность и позу. Отрицая на словах всякую идеологию в поэзии, это направление на деле пропитано совершенно определенной идеологией, которая придает ей особый привкус. Георгий Иванов очень удачно назвал душевное состояние, характеризующее носителей этой идеологии: распад атома».
«В стихах Червинской видна тщательная, вдумчивая работа и большое мастерство: искусные, порой искусственные строчки, умело оживленные верной интонацией, передают настроение „городского сердца“. „Рассветы“ Лидии Червинской не обозначают кануна. Рассвет для нее только смешение тьмы и света, завершение бессонной ночи, а не начало нового дня. <..> У нее нет ни малейшей склонности к описательности, внешний мир – природа – в ее стихах почти совершенно отсутствует, лишь кое-где мелькает скупо намеченный, незаконченный городской пейзаж. Ее взгляд всегда обращен внутрь себя. Раздумье над собой, сумеречные настроения, негромкие слова характерны для ее поэзии. Ярких образов она сознательно избегает, ее материалом являются не краски, а тушь, черно-белые полутона».
Последний прижизненный сборник Лидии Червинской вышел также в Париже – в 1956 году. Его выпустило издательство «Рифма», основанное в 1949 году поэтессой Ириной Яссен (Рахиль Соломоновна Чеквер; 1893–1957) именно для публикации поэзии русских эмигрантов, в первую очередь живущих во Франции. После смерти Ирины Яссен его возглавляла другая поэтесса – Софья Юльевна Прегель (1896–1972); всего было издано три десятка поэтических сборников. Главой редколлегии «Рифмы» в 1949–1959 годах был Сергей Константинович Маковский (1877–1962), поэт, критик, руководитель знаменитого журнала «Аполлон», одного из символов Серебряного века. Маковский дружил с Червинской, поддерживал ее, именно благодаря его усилиям и были напечатаны «Двенадцать месяцев» – итоговый, по сути, сборник поэтессы. Русское зарубежье после Второй мировой войны изрядно атомизировалось, вероятно, потому и критические отклики на книгу Червинской оказались более скромными.
«Характеризуя стихи Лидии Червинской, я бы сказал, что она слишком „грешит самой собой“, всё это слишком лично, слишком „изолировано“, но ее спасает безусловный поэтический талант и, что встречается еще реже, бесспорный поэтический вкус. Он даже до какой-то степени ей вредит, замыкая ее поэзию в узкий круг не только любителей, но и знатоков. <..> Это книга прощенья за нелюбовь. Но ведь любовь все прощает: прощает и нелюбовь. Любит и нелюбящего. Но опять же: не у всех хватает силы в этом признаться. Да и не всегда это нужно: кому какое дело?.. Но надо сказать, что поэтический талант Червинской справляется и с этим препятствием».
«Стихи, которые, как может показаться в первую минуту, – только о себе и для себя, при повторном внимательном чтении раскрывают иное. Нет, это не только личное. Обращены они к „незамеченному поколению“, посвящены „далеким в жизни, близким по судьбе“ с неожиданной щедростью и пониманием. Боль, „праведный смысл неудач“ стали удачей в поэзии, мелодией прерывистой, приглушенной, но чистой. Страдание – тот фон, на котором рождаются полуотрывочные строки, полные недоумения и желания что-то уяснить в смешении и путанице наших дней. <..> Годы войны наложили свою печать на эту книгу, неразрывны с нею. <..> А после „потопа“ снова наступила „жизнь без жизни“, и только братство всех обездоленных перестало быть утопией».
«Каждое стихотворение Червинской есть отрывок диалога или монолога последних „русских мальчиков“, которые в Париже до бесконечности анализировали то, что вдохновляло когда-то братьев Карамазовых. <..> Всей этой, может быть, и несносной, но гением Достоевского освященной бестолковщиной – книга Червинской насыщена-перенасыщена до отказа. К тому же совершенно очевидно, что без этой вот бестолковщины то, что именуется русской культурой, было бы обеднено на треть, на половину или даже более чем на половину. <..> Иногда Червинской надоедают бесплодные разговоры, ей как будто хочется запеть, ей хочется игры – т. е. той условности, без которой искусство едва ли возможно. <..> Червинская умна, и именно поэтому она не боится тех милых (развлекающих) пустяков, которыми ни великие, ни малые поэты никогда не брезгали. Но в этой последней ее книге прелестных пустяков всё-таки меньше, гораздо меньше, чем глубокомысленных и иногда очень нудных разговоров о самом главном».
В этом разделе печатаются стихотворения Лидии Червинской из архива Сергея Маковского (Российский государственный архив литературы и искусства. Фонд 2512. Опись 1. Единица хранения 662. Листы 68–87. Неавторизованная машинопись).
Тридцать стихотворений на листах 68–82 пронумерованы и представляют собой небольшой сборник (может быть, авторский цикл, условно назовем его «Сборник Маковского»). Во всяком случае, сборники 1934 и 1937 годов насчитывают по 38 стихотворений, т. е. лишь немного превосходят количеством. К ним присоединены еще несколько листов (по архивной нумерации 83–87) со стихотворениями Червинской, некоторые из них вошли в безымянный сборник/цикл, кое-где встречаются разночтения, которые указаны в примечаниях.
Рядом со стихотворениями 1, 5–7, 9 и на листе 83 стоят пометы Маковского «РМ», а рядом со стихотворениями 2 и 4 – пометы «Взр». Вероятно, Червинская или Маковский предлагали эти стихотворения парижским изданиям La Pensée Russe и La Renaissance, но поиски публикаций оказались безрезультатными.
Датировать публикуемые стихотворения возможно лишь по единственной дате в машинописи из фонда Маковского (27 февраля 1953 года – стихотворение «Наблюдаю за ростом Луны…»).
7. Хотелось снова верить и любить…
На л. 84 это стихотворение имеет некоторые отличия:
Стр. 4: В холодной зале сонного вокзала.
Стр. 5: Всё стало сразу ясно и легко,
8. Те, кто бродит по скалам зеленым…
На л. 84 стихотворение напечатано без разночтений.
17. Для меня каждый год всё не «новый»…
На л. 84 одна строка выглядит иначе:
Стр. 5: А в Австралии, в Чили, в Европе,
22. Я всё, что встречаю в жизни…
На л. 85 две строки напечатаны в иной редакции:
Стр. 8–9.
Я видела странные сны,
А теперь лишь один мне снится:
24. Наблюдаю за ростом Луны…
На л. 86 стихотворение напечатаны с разночтениями:
Стр. 5. Пусть ученый, нахмуривший лоб,
Стр. 8. Проверяет, склонившись над книжкой,
Кроме того, оно датировано 27 февраля 1953 года.
27. Смех и смерть, смятенье, смена…
На л. 85 несколько иная редакция одной строки:
Стр. 4. Лес шумящий за рекой.
29. И я теперь как будто бы не я…
На л. 87 другой вариант строки:
Стр. 2. И этот стол мне кажется прозрачным,
Прозаическое наследие Лидии Червинской весьма невелико: один рассказ и три лирических эссе. Все они были созданы в середине – второй половине 1930-х годов; тексты печатались в сборниках литературно-философских обществ русского Парижа («Числа», «Зеленая лампа», «Круг»). Участники тех собраний горячо обсуждали и формулировали своеобразную «философию миросозерцания» русских эмигрантов. Следы дискуссий и обнаруживаются на страницах лирических набросков Червинской. Ее редкие прозаические опыты, помещенные в коллективных сборниках, привлекали гораздо меньше критического внимания, но и не оставались совершенно незамеченными.
Эссе «Мы» напечатано в книге десятой журнала «Числа» (Числа. Париж. 1934. С. 217–221), оказавшейся последней. Выпуск рецензировал Георгий Адамович, главное внимание он уделил «Повести с кокаином» и текстам Бориса Поплавского. Последнему досталось за «фальшивую, не проверенную умом истерическую» статью, и как раз в суровом критическом разборе Адамович косвенно упомянул эссе Червинской:
«…Поплавский „сочиняет“. И сам себя губит, потому что всё выдуманное, сочиненное – всегда плохая литература. Тут же рядом в статье Червинской есть одно случайное, но глубокое замечание: „Лучшее, что можно сказать о прочитанном или услышанном, это: верно“. Именно, именно: не хорошо, не остроумно, не талантливо – а верно. То есть – чему-то отвечает, с чем-то реальным перекликается, не повисает в пустоте. Писатель, художник, творец хочет писать „верно“, ремесленник, литератор – выдумывает».
Эссе «Скука» было опубликовано в первом выпуске альманаха общества «Круг» (Париж: Петрополис. 1936. С. 160–166). Это литературно-философское объединение организовал Илья Исидорович Фондаминский (псевдоним Бунаков; 1880–1942; уничтожен в Освенциме), политический деятель, литератор, издатель; член ЦК партии социалистов-революционеров, комиссар Временного правительства, политический эмигрант; приверженец христианского социализма. Идея создания «Круга» заключалась в попытке соединить и даже примирить поколения эмигрантских «отцов и детей». Практически это означало, что «Круг» охотно печатал произведения «детей», т. е. литераторов, ставших таковыми именно в эмиграции. Выход нового альманаха не ускользнул от критического внимания Г. Адамовича, в общем обзоре он похвалил стихи Червинской, но не пропустил и ее прозаического текста: «Я уверен, что соседство ее соблазнительных заметок о „Скуке“ с высоко принципиальными размышлениями других участников альманаха должно многим показаться неуместным… Но, во-первых, искусство далеко не всегда живет в ладу с господствующей моралью. Во-вторых, вся христианская нравственность озарена и расколота словами, что душу надо потерять прежде, чем спасти» (Последние новости. 1936. 9 июля).
Рассказ Червинской «Ожидание» открывал третий и последний альманах «Круга» (Париж: Петрополис. 1938. С. 3–42). Вездесущий Георгий Адамович осветил содержание сборника и должное внимание уделил первому беллетристическому опыту поэтессы: «В „Ожидании“ незначительна фабула. Зато интересны дневниковые записи, где Червинской удается иногда с редкой точностью запечатлеть в словах какое-нибудь еле уловимое душевное состояние. <..> Целое напоминает исповедь или моральный экзамен автора самому себе, но затемнено налетом праздной скуки. В стихах Червинская всегда человек, в рассказе оказалась больше женщиной. Может быть, случилось это потому, что в рассказе ей пришлось поневоле сочинять и выдумывать, а в стихах она ищет только того, чтобы остаться собой» (Последние новости. 1938. 17 ноября). Глава VIII рассказа печатается с сокращениями.
Эссе Червинской «В последнюю минуту» было опубликовано в «свободном сборнике под редакцией З. Н. Гиппиус» «Литературный смотр» (Париж, 1939. С. 149–157), вышедшем за два месяца до начала Второй мировой войны. Сборник готовился год, составительница, судя по дневниковым записям, осталась им не слишком довольна: «5 июля 1939. В 6 пришла Черв<инская>. Принесла „Смотр“. О, сколько досады!» (Дневники: В 2 томах. М., 1999. Т. 2. С. 435).
Адамович, литературный союзник Мережковских и один из авторов сборника, рецензировал вполне благожелательно, написав и о заметках Червинской, в которых она «витает между догадками и снами и с редкой точностью определений рассказывает о почти неуловимых соображениях, относящихся ко всему в целом и ни к чему в частности. Мысли типично „ночные“, типично „предрассветные“, похожие на рвущиеся тончайшие облака, которые заре предшествуют» (Последние новости. 1939. 10 августа).
Упоминалась проза Червинской и в критическом отзыве, заведомо написанном как разгромный. Владимир Набоков, в те годы лишь в исключительных случаях садившийся за рецензирование, не мог упустить такого случая выпустить несколько отравленных стрел в лагерь литературных «врагов» – Мережковских. Червинская главной мишенью не была: «Отлично устроенной концовкой более или менее оправдан ряд нарочито бессвязных мыслей Червинской (иные из них весьма спорны – например, мысль, что искусство в наши дни „должно быть серьезно“. Ведь советская литература самая серьезная, а бездарна; немые – обоих лагерей – тоже очень серьезны; не опасно ли требовать от искусства именно того свойства, которым сопровождается его падение?)» (Современные записки. 1940. Кн. LXX).