Марина

Дом без Рамиля ведет себя подозрительно дружелюбно.

Настолько, что это даже немного пугает. Я ловлю себя на этой мысли в четверг вечером, сидя посреди своей мастерской в старой футболке, перемазанной белой краской, и с кисточкой в зубах. Передо мной — та самая этажерка с помойки. Точнее, уже почти не та. Ведь за последние несколько дней я успела снять с нее старый лак, зашкурить дерево, обработать сколы и опять пройтись шлифмашиной. А теперь вот пытаюсь понять, не промахнулась ли с цветом. Сложный марсаловый оттенок — это норм? Или кич? Впрочем, если мне нравится, какая разница?

Впервые за долгое время я настолько увлечена чем-то, что теряю счет времени. Не думаю о будущем. И не копаюсь в прошлом. А просто сижу на полу, водя наждачкой по тем участкам, куда не достать инструментом, и чувствую себя странно спокойно и абсолютно на своем месте.

Мне лень заниматься даже делами Клуба (прим. автора: речь о «Клубе разбитых сердец», одноименную книгу можно найти на моей странице). Нет, я люблю девчонок. Люблю проводить время с ними. Мы такие разные — начиная с возраста, заканчивая материальным положением и ролью в социуме. В нашем Клубе есть пенсионерка, олимпийская чемпионка, генеральша и даже патологоанатом. От них я наполняюсь, узнаю много нового, здорово расширяя свой кругозор. И потому очень их ценю. Но в последнее время я все чаще ловлю себя на мысли, что с гораздо большим удовольствием осталась бы дома. Красить. Возиться со своим огородиком. Наблюдать за подросшими котятами, попивая кофеек на террасе, как какая-нибудь сорокалетняя старая дева.

Телефон вибрирует. Я машинально тянусь к нему грязной рукой, оставляя на чехле белесый след от грунта. Да блин!

В Дохе сейчас уже поздний вечер. Вытираю руки, прежде чем принять звонок от Шакирова. Но, конечно, тот успевает оборваться. Тогда Рамиль присылает кружок. Этот котяра лежит на кровати в гостиничном номере. В черной футболке. Усталый настолько, что его усталость просачивается даже через экран.

— Почему ты не отвечаешь? — хмурит брови.

Отправляю ему фото испачканных рук.

«Потому что я теперь реставратор. Я же говорила».

«Ты опять притащила в дом рухлядь с помойки?»

От возмущения я аж выпрямляюсь.

«Это винтаж!»

«Это чей-то мусор, Марина».

«У тебя нет вкуса».

«У меня есть зрение».

Фыркаю. И улыбаюсь как идиотка.

Потому что за последние дни эти переписки стали для меня чем-то важным. Настолько, что я теперь повсюду ношу с собой телефон.

Следом прилетает еще один кружок.

«Я вычитал, что котята должны открыть глазки на пятый день. Наши открыли?»

«Драник уже вовсю разглядывает этот мир. А Сметанка пока больше похожа на крота».

Гамби лениво поднимает голову.

«А Макс? Давай созвонимся? Хочу на них посмотреть»…

«Ни за что. Я ужасно выгляжу. Давай в другой раз».

Тяжело вздыхаю и откладываю телефон в надежде, что Рамиль переключится. Ума не приложу, что делать, если он попросит показать ему наш выводок в следующий раз. Мелькает безумная мысль — найти где-то похожего котенка и выдать того за почившего Макса. Я даже открываю наш деревенский чат в надежде найти подходящего. Но, как назло, сообщений о том, что кто-то пристраивает котят, нет. А спросить сама я не могу по понятным причинам.

Телефон снова вибрирует.

«Ты меня игнорируешь?»

Да блин!

Откладываю наждачку и со стоном заваливаюсь спиной на пол. Потолок в сарае, который я приспособила под мастерскую, белый, с деревянными балками. Вечернее солнце медленно ползет по ним золотыми полосами. Где-то рядом возится Гамби с детишками. В последнее время я стала замечать, что она не прочь от них свалить. Ее бы стерилизовать, а то мало ли…

«Я занята».

Печатает. Перестает. Снова печатает…

«Чем?»

«Спасаю мебель с помойки. И если ты напишешь, что это неважно, я обижусь».

«Не буду писать. Дома точно все хорошо?»

«Да. Занимайся своими делами и не переживай».

«Ты меня ждешь?»

«ДА!»

Жду, и сама не знаю зачем. В конце концов, его бабка с матерью уехали. И у меня как будто бы больше нет причин в доме оставаться, но уходить не хочется. Мне здесь нравится. И место это, и то, чем я занимаюсь. И даже Рамиль.

Особенно Рамиль, да. Со всеми его многочисленными тараканами.

Не знаю, как быть. Просто не знаю… С каждым проведенным здесь днем я все сильнее врастаю в эти обстоятельства, в это место, да даже в людей! С некоторыми жителями поселка я просто здороваюсь, с некоторыми уже останавливаюсь перекинуться парой слов. Несмотря на явный достаток, люди здесь живут преимущественно хорошие и простые в общении.

Может, дать нам с Рамилем шанс? В конце концов, тот доказал, что он вовсе не безнадежный.

Беру на руки Драника, прижимаю к щеке и записываю для Шакирова кружочек. Сметанку не показываю специально. Оставляя козырь в рукаве, если он вдруг что-то заподозрит.

«Смотри, Драник, там наш папа. Покажи ему свои красивые глазки!» — воркую я.

«Он подрос», — ответ приходит лишь наутро, когда я уже собираюсь на работу.

«И не только он. Удачной игры, Рамиль. Я сегодня целый день в клубе. Надеюсь, удастся иногда заходить в трансляцию».

На улице сигналит такси. Я подхватываю сумку, закрываю дом и бегу к машине. Поселок наш хоть и находится максимально близко к городу, не имеет с ним автобусного сообщения. Подразумевается, что у каждого его обитателя имеется личный транспорт. У меня колес под боком нет, впрочем, меня полностью устраивает передвижение на такси. Нужно только каждый раз звонить на пост охраны и диктовать номера. Кто попало у нас не ездит.

На работе, как назло, все идет вверх дном. Прорывает трубу в зоне спа. И когда я, наконец, добираюсь до телефона, выясняется, что Рамиль отстрелялся за два часа, так что я все пропустила. Строчу ему поздравления и возвращаюсь к работе. Он по привычке объявляется лишь поздно вечером. На этот раз удается созвониться по видео. Я показываю ему Сметанку. И советуюсь насчет стерилизации Гамби. Впрочем, само это слово настолько выбивает Рамиля из равновесия, что наш разговор я поскорее сворачиваю.

Делаю для себя пометку, что, похоже, очень многие вопросы по жизни мне придется решать самой. Конечно, если я все же решусь строить с ним отношения.

Боже мой, какой же обман это «если»! Какие если, когда меня все больше затягивает эта жизнь? И главное, все так гладко, что я начинаю верить в лучшее. Например, в то, что мне удастся скрывать смерть Макса до победного. И ведь мне действительно удается довольно долгое время держать Рамиля в неведении. Чего я не учитываю, так это того, что когда ты всю жизнь пытаешься предугадать чужие ходы, начинаешь замечать слишком многое. И считываешь малейшую фальшь.

— Так, а Макса ты чего не показываешь? — интересуется Шакиров в один из дней под конец турнира.

— Да он все время спит, — отвожу взгляд, беспечно взмахнув рукой. Рамиль кивает. Но смотрит все так же настороженно.

— Но с ним все хорошо?

— Да…

— Ты могла бы показать мне его спящего.

Я быстро встаю с пола. Начинаю зачем-то собирать кисточки. Переставлять банки. И с остервенением протирать пол…

— Они в доме.

— Врешь. Посмотри на меня. Что случилось?

Посмотри? С ума он, что ли, сошел?! Да я не знаю, куда глаза деть!

— У тебя завтра игра, — бормочу тихо. — Давай потом?

Рамиль послушно кивает. Вроде как со мной соглашаясь. Но сглотнув, все же призывает меня к ответу:

— Я жду.

Нервно откидываю с лица упавшие волосы. Господи… Ну почему все так? Почему?! Почему?!

— Марина. Блядь! Просто скажи, как есть. Твое молчание меня убивает…

— Макс не выжил.

Слова падают в тишину комнаты тяжело и глухо. Рамиль удивленно хлопает глазами.

— Что? — сипит он.

— Он умер почти сразу после твоего отъезда.

— Почему же ты мне врала?!

— Я не врала! Просто недоговаривала, не желая тебя расстраивать перед турниром, — быстро добавляю. — Там изначально все было понятно.

— Понятно… что? — тупо переспрашивает Рамиль.

— Что Макс — не жилец. Он был слишком слабеньким… Ты же видел. Это был лишь вопрос времени.

Голос предательски ломается. Только бы не разреветься!

— Мне ты говорила другое.

— Потому что не хотела тебя волновать! — повторяю я, злясь на его обвиняющий тон. — Ты же у нас очень чувствительная натура. Вдруг эти новости повлияли бы на игру?

— Намекаешь, что я — слабак?

— Господи, да это-то тут при чем?! — в отчаянии сиплю я.

— При том, что ты на меня смотришь так, будто я сейчас развалюсь на части!

— Да я могу вообще никак на тебя не смотреть! Больно надо… — рычу и вырубаю камеру. Немного колотит. Понимаю, что поступаю неправильно. Прижимаю пальцы к вискам. Он молчит. Я молчу… Но никто из нас не решается оборвать связь вовсе, как бы ни кипели страсти. — Я хотела как лучше, — шепчу спустя время. Рамиль шумно вздыхает. Экран слегка дергается. Видимо, он меняет положение телефона. Теперь я вижу только часть его лица — темный взгляд, напряженную скулу, пальцы, которыми он трет переносицу. Дрожащие ресницы…

Почему он молчит?! Я же все объяснила. Переступила через себя и объяснила, да, хотя его наезд был категорически не по делу! То есть я стараюсь, а он наказывает меня молчанием. Ну, класс. Так, конечно, мы далеко уедем.

— Я мужик, Марин. И не нужно меня беречь. Я хочу знать обо всем, что происходит в моем доме. С моими питомцами. Ясно? — он резко замолкает, будто запрещая себе продолжать.

— Меня ты тоже относишь к ним? — поджимаю губы. Рамиль непонимающе моргает. И поправляет камеру, давая мне увидеть чуть больше себя.

— Что ты несешь?

— А ты? Ты почему разговариваешь со мной в таком тоне? Я же сказала, что хотела как лучше! В первую очередь я думала о тебе!

— Нет, Марина. Ты думала вместо меня. А это, согласись, все меняет.

Рамиль обрубает связь, а я в бессилии смотрю на погасший экран. Черт его дери! Это же надо так все вывернуть! Меня такая охватывает злость! Да что он вообще понимает?! Думает, легко мне было с этим всем в одиночку справляться? Держать все в себе, чтобы ничем не выдать произошедшего и, не дай бог, не сбить его настроя?!

Закрываю банку с краской. Подхватываю лежанку с живностью и заношу в дом. Уже совсем стемнело. По полу качаются туда-сюда тени… Плюхаюсь на диван. Какое-то время лежу, варясь в своей обиде. А потом вдруг подскакиваю.

Господи… А ведь он прав. Чем я лучше его матери или бабки, которые всю жизнь пытались им верховодить? Уверена, они тоже убеждены, что лучше Рамиля знают, как будет для него лучше. Разве они не занимаются тем же самым, чем, с какого-то перепуга, решила заняться и я? Контролируя, оберегая, направляя, подсказывая…

Неудивительно, что его так переклинило.

«Прости. Я правда думала, так будет лучше».

Сообщение остается в непрочитанных. И весь вечер потом, и всю ночь я гадаю, успел ли он прочитать его через всплывающий пуш, не заходя в приложение.

Наутро добавляю к отправленному:

«Он умер быстро. Вообще не страдал»… Хотя откуда мне это знать, да?

Второе сообщение в непрочитанных.

Детский сад! А ведь я уже почти решилась дать нам с Шакировым шанс. Выходит, зря. Ну, невозможно строить отношения с настолько незрелым человеком. И что теперь? Начинать заново? Хорошо, что я не отказывалась от комнаты у Дины, и мне есть куда съезжать.

Сглотнув собравшуюся во рту горечь, один черт строчу:

«Удачи тебе. Держу кулачки».

Ноль эмоций.

Ну, наверное, я это заслужила. Не знаю. И если честно, не хочу гадать. На кой мне такие сложности?!

Еду на работу в расстроенных чувствах. Это, кстати, тоже показатель. То, что я думаю о его чувствах в первую очередь, а ему на мои плевать. Иначе я не могу объяснить его инфантильного поведения.

Дела закручивают. Но телефон с уже начавшейся трансляцией так и манит. Я и хочу хоть одним глазком взглянуть, что да как. И боюсь… К тому моменту, как нахожу в себе силы, партия идет уже два часа. Мучительных и тягучих. Если верить комментаторам, Рамиль сопротивляется отчаянно, но совершает одну ошибку за другой. Только подтверждая, что я не зря боялась.

Но все же… Все же я надеюсь на лучшее. Так что когда Шакиров вдруг резко поднимается и подает руку сопернику, это становится для меня полной неожиданностью!

И хоть Рамиль встает из-за доски с идеально спокойным лицом, мне почему-то кажется, что свет внутри него погас...