После утреннего чая Забира в полном одиночестве долго сидела за столом, не зная, чем занять себя в очередной нескончаемый день. Домашние – сын и сноха, суетливо собравшись, по ходу слегка переругиваясь, ушли на работу. Внучки, окончив учебу, разъехались, и она весь день, не зная, чем заняться, коротала одна. Вдобавок сноха, как бы заботясь о ее здоровье, запретила готовить обеды, мол, натрудилась за всю жизнь, отдыхай. Но этот «отдых» уже стоял ей поперек горла, и она вспоминала те времена, когда дети были маленькими, нуждались в ее заботе, опеке, и она весь день была занята бесконечными домашними делами. И сейчас пошила бы что-нибудь, манил ее давно замолчавший «Зингер», да некому и незачем – все готовое покупается в магазине, да и зрение давно уже не то… Она прошлась по пустым комнатам городской квартиры, увидела свое отражение в большом зеркале, остановилась и чуть не отпрянула – согбенная, лицо избороздили глубокие морщины. Запавшие глаза, хоть и живые, как прежде, но уж очень грустные. Лицо вытянулось, щеки провалились. Поднесла руки к лицу и еще больше ужаснулась – некогда длинные, изящные пальчики, такими только на пианино играть, стали узловатыми, скрючились и тоже испещрены сетью морщин. «Лучше не смотреться в зеркало, – спешно отходя от него, подумала она, – лучше оставаться такой, какой себя чувствовала в молодости…» Медленно прошла в свою комнату – мимо старинного комода с резьбой, единственной мебели, сохранившейся от той жизни, мимо швейной машинки, укрытой плюшевой накидкой, с витыми металлическими узорами ножек. Подошла к окну. За ним по-осеннему желтели дотянувшиеся до окон третьего этажа тополя. Между пятиэтажками микрорайона проглядывала вдали уже выцветшая степь с бурыми отвалами бокситовых рудников. На небе ни облачка, синева до самого горизонта, солнце сияет, но уже не жарит, как летом, а мягко греет, готовясь уступить место осенним холодам. Вспоминая прошедшее, полное переездов, событий, людей, разве могла Забира себе представить, что когда-то, уже в новом столетии, до которого и не мечтала дожить, будет вот так «заточена» среди бетонных стен городской трехкомнатной квартиры? И это вынужденное томительное одиночество, когда и нечего вспомнить за последние годы, да и то, что было, быстро забывалось, отбрасывало ее память в далекое прошлое. И особенной острой непреходящей болью, вонзившейся во все поры ее воспоминаний, на всю жизнь стало известие об аресте отца…