Я проснулась от тишины. Не той давящей и тревожной тишины прошлой ночи, а другой — мирной, глубокой, как спокойная вода. Я не сразу поняла, где нахожусь. Простыни пахли им — терпко, по-мужски, безопасно. Я повернула голову. Он спал рядом.

Аскольд. Его лицо во сне было другим. Суровые черты смягчились, исчезла жесткая складка между бровями. Он не был монстром. Он был просто мужчиной, смертельно уставшим мужчиной, который вернулся с войны и нашел покой. Рядом со мной. В своей постели.

Я лежала не двигаясь, боясь его разбудить, и смотрела на него. Вчерашняя ночь... она не была похожа на ту, первую. В ней не было насилия и власти. В ней была отчаянная, почти болезненная нежность. Словно он пытался своими прикосновениями, своими поцелуями излечить те раны, что сам же мне и нанес. И мое тело, моя душа, изголодавшиеся по теплу и участию, ответили ему. Я отдалась ему не как жертва, а как... женщина. Его женщина. Это осознание пугало и пьянило. Ненависть окончательно угасла, оставив после себя выжженное поле, на котором робко пробивались ростки чего-то нового. Чего-то, чему я боялась дать имя. Он пошевелился во сне и притянул меня ближе. Его рука легла мне на талию, сильная, тяжелая, собственническая. Но я не чувствовала себя в ловушке. Я чувствовала себя защищенной. Когда он открыл глаза, он несколько секунд просто смотрел на меня. В его серых глазах не было холода. Только глубокая, спокойная синева.

Доброе утро, Кристи, — его голос был хриплым ото сна.

Доброе, — прошептала я.

Мы молчали. Слов было не нужно. Его взгляд говорил все: "Ты моя. Ты здесь. И это правильно".

Я все же набралась смелости спросить. Тот вопрос, который тенью лежал на нашем хрупком мире.

Все закончилось? Та война?

Да, — ответил он. — Все закончилось.

А мой отец? — я затаила дыхание. — Что с ним будет? Он в безопасности? На долю секунды в его глазах промелькнуло что-то. Тень. Он чуть дольше, чем нужно, молчал.

— Я позабочусь о нем, — сказал он наконец. Его голос был ровным, но я услышала в нем стальные нотки. — Тебе не о чем беспокоиться. Он ответит за свои долги, но его жизни ничего не угрожает. Я даю тебе слово. Я поверила ему. Я отчаянно хотела ему верить. Я списала его странную паузу на усталость. Я выбрала доверие.

Позже, после душа, я обнаружила, что Анна принесла мою одежду в его гардеробную. Не в мою бывшую комнату. А сюда. Это был безмолвный знак. Мое место теперь здесь. Я больше не была пленницей в гостевой спальне. Я стала... хозяйкой?

Весь день Аскольд был занят. Он то и дело говорил по телефону, уходил в свой кабинет. Но дом дышал по-другому. Напряжение спало. Охранники на территории двигались расслабленно. Война действительно закончилась.

Я впервые осмелилась зайти в его кабинет. Дверь была открыта, его не было внутри. Огромный стол, мониторы, идеальный порядок. И на столе, в строгой серебряной рамке, стояла фотография. Маленьки Аскольд, лет десяти, с таким же серьезным, недетским взглядом, как сейчас, стоит рядом с высоким, суровым мужчиной с ледяными глазами. Его отец. Я почувствовала укол сочувствия. Кажется, его детство тоже не было наполнено светом и радостью.

— Мой отец, — раздался за спиной его голос. Я вздрогнула. — Он научил меня одному правилу: в этом мире можно доверять только силе.

Он подошел и встал рядом. Он не злился, что я здесь. Он смотрел на фотографию, и я видела в его глазах застарелую боль.

— Он был неправ, — тихо сказала я.

Аскольд посмотрел на меня.

— Возможно, — сказал он. — Ты — единственное доказательство того, что он мог быть неправ. Он ушел, а я осталась, глядя на маленького мальчика, запертого в рамке рядом со своим жестоким отцом. И я поняла его чуть лучше. Его мир с самого детства был войной. А я... я стала его первым мирным договором. Я вернулась в зимний сад, к своей картине. И краски полились на холст сами собой. Я добавила теплые, золотистые оттенки в солнечные лучи, падающие на цветок. Моя орхидея оживала. И я вместе с ней. Я знала, что наш мир построен на страшном фундаменте, что он хрупок. Я чувствовала тень его недосказанности об отце. Но я отгоняла эти мысли. Я выбирала настоящее. Я выбирала его. Я заканчивала картину, которая была уже не о боли, а о надежде. И я подпишу ее своим именем. Потому что он, мой монстр, вернул мне не только краски. Он вернул мне меня саму.