Осторожно вошла в кабинет, который был когда-то почти родным. Теперь совершенно чужой. С невыносимо давящей обстановкой. Эти три каких-то метра до его стола, кажутся вечностью... Подполковник сидит, не поднимая головы, пялится в айфон.

— Можно, — робко выдохнула я, протягивая ему заявление и играя роль наивной подчиненной.

Он быстро поднял глаза и тут же отвел:

— Садись-садить, — торопливо горит, указывая рукой на стул.

— У меня только заявление... — попыталась я безболезненно сократить историю своего визита.

— Да-да-да, садись или присаживайся... Сейчас все обсудим... — не отрываясь от телефона, частит он.

На мой лист даже не взглянул.

Обсуждать было нечего. И обсуждать ничего не требовалось, не хотелось. Просто пусть подпишет и все забудем.

Я смотрела на него, потом на стены, потом на потолок, потом опять него. Это был совершенно чужой человек для меня. И даже неинтересный. И достаточно взрослый. Откуда у него такие глубокие морщины на лбу. Раньше я этого не замечала...

Мне резко захотелось зажмурится и стереть из памяти последние полгода. Это вина, раскаяние или здравый смысл? Спрашивала я себя, ожидая его внимания...

Телефон зажужжал. Подполковник схватил его как спасение.

Быстро ответил:

— Вань, ну что они там, как бараны... Организуй и поторопи... Да читал я... Ну как дети, — он поднялся с места. Сделал шаг ко мне и, не отрываясь от разговора, поинтересовался: — Тебе чай или кофе?

Я мотаю из стороны в сторону. Ничего не надо.

— Мне просто подписать, — указываю глазами на белый лист.

— Да сейчас... Ну, что? А транспорт чей? А селектор... Вань, что ты как маленький надо решать... Вот и решай. Ага, ну так … Все у меня люди, — закончил он разговор, тяжело выдыхая.

Я продолжаю свое наблюдение: хмурится, закусывает нижнюю губы, обдумывая в голове разговор. Интуиция подсказывает, что он сейчас намеренно затягивает дело с заявлением.

— Без Устинова сложно… Пока новенького всему обучих, — поджимает снова подполковник губы.

Я понимающе киваю. Мне тоже без Устинова сложно... Друг называется: трубку не берет и на вотсап не отвечает, а мне на такси дорого ездить.

Подполковник наконец-то берет мое заявление, делает вид, что смотрит в него: типа читает.

Да там читать, конечно, много — целых три строчки же...

— Просто подпиши... — спокойно выдыхая я.

— А куда идешь? — с грустью спрашивает он.

Растерянно пожимаю плечами.

— Не знаю...

— Может помощь какая-то нужна?

— Нет, спасибо. Мне надо заняться своими делами, — как можно ровнее отвечаю я ему.

Сидеть становится невыносимо. Когда же все это закончится? Зачем он так мучает меня...

— Чем? — неуверенно переспросил он через паузу.

— Делами! — твердо повторяю ему.

— А-а-а, — тянет он, ища глазами ручку.

Подписывай уже! Подписывай...

Ручка нашлась. Несколько раз поворачивает ее. Стержень выдвигается и задвигается обратно. Мое терпение висит на волоске.

— Ты как? — покачивая головой спрашивает он.

— В норме, — отрезаю я, еле сдерживая напряжение в голосе.

— А нога?

— Пальца не гнутся...

Подполковник застыл, как статуя в положении сидя.

— Как? Совсем? — обреченно спрашивает. В его глазах я инвалид.

Блин зря ляпнула, он теперь точно не подпишет.

— Нее, — стала заверять его, что все хорошо. — Надо походить на физио и все будет в норме.

— Так может … — он отложил ручку, я напряглась сильнее, — возьми еще больничный... восстановишься и хорошо подумаешь...

Это пытка будет бесконечной. Я незаметно набираю в легкие воздух. И смотрю на портрет президента. И прошу мысленно его решить мою судьбу на уровне государственной важности.

— Ты можешь меня просто отпустить, — строго, со всей серьезностью и без компромиссов, произношу я, чтобы все встало на свои места.

Подполковник пристально смотрит на меня, качает головой, молча берет ручку … подписывает. Свершилось!

Я с облегчение вздохнула. Резко поднялась. И забрала сама лист со стола.

— Как-то не хорошо получается, — донеслось мне уже в спину.

Я обернулась. Натянуто улыбаюсь в ответ.

— Все так и должно быть... До свидания... Крепкой и счастливой жизни с женой, — не удержалась я.

Мне очень захотелось подколоть побольнее. Ведь, его же собственная жена за нос водит, а он так каялся мне, что она — хорошая... Знал бы он, что люди НЕ меняются... С возрастом они становятся только хуже...