Вот уже с месяц, как я прихожу в «Клетку» почти каждый день. Сайлас от наживы совсем одурел, и бои теперь куда чаще пары раз в неделю.

Новенький уже притерся, приятельствует со всеми. Собственно, из-за него все это и происходит: на его проигрыш ставят охотнее всего. Но он проиграл бои раз пять за все время, не больше. Он вызывает какое-то двойственное чувство у наших посетителей: все его бои — зрелище эффектное, смотреть на него всегда собирается куда больше народу, чем на бои без него, но вой радости вызывают именно его проигрыши.

Иногда я тоже хожу посмотреть. Броди обижается, пару раз пытался выяснить отношения с новеньким, но каждая такая попытка заканчивалась совместным распитием пива в баре. Дэм делает вид, что ничего лучше выпивки с ребятами нет. Но глаза его остаются холодными и настороженными.

Еще одной бедой клуба становятся девушки. Они повсюду. Вздыхают по этому голубоглазому красавчику. Надеются на взаимность. Остальные не против: кто-то из девчонок, поняв бесперспективность желания завоевать Дэма, обращает внимание на других ребят, и в комнатах отдыха часто можно услышать их довольные стоны.

Дэмиану все же достается больше. Прийти он может с одной, а увести из клуба другую. Сколько раз охранники, посмеиваясь, растаскивали обалдевших от ревности девушек, выясняющих, кому принадлежит голубоглазый волк.

Конечно, он красивый. Очень. Широкие плечи, острые скулы, глаза — невероятные голубые глаза. Все они тают от его улыбки — легкой, отстраненной, наглой. Его взгляд каждой обещает ночь без обязательств. Я понимаю. И все вижу.

Но все равно я… я не могу не смотреть. Я замечаю, как он трёт переносицу, когда устал. Как его пальцы сжимаются в кулаки, когда он едва сдерживает злость. Как вечно растрепанные волосы лезут в глаза, отчего его взгляд — еще выразительнее.

Еще я знаю каждый шрам. Я зашивала большинство из них. Один на левом боку — глубокий, неровный, от ножа. Я наложила тогда восемнадцать стежков, и он не застонал ни разу. На правом предплечье — след от когтей, старый, давно заживший, едва видный. И его кожа пахнет лесом и дождём, даже когда грязный и в крови.

Знаю, что он не мой. И никогда не будет моим. Он спит с другими, улыбается другим. А я всё равно стою в проёме и смотрю на ринг. Дура. Уродливая рыжая дура. Я всё равно жду, когда он зайдёт в мою комнату после боя, усталый, злой, с разбитыми костяшками. И может быть посмотрит на меня? Не на мое лицо, которое изуродовал пожар. Может быть он увидит, что я… что… это единственное, что у меня есть.

Глупая надежда. Но мне легче от этого. Поэтому я позволяю себе смотреть на бои, поэтому я прихожу сюда как можно раньше.

Глупая, тщетная надежда. Но я прихожу. А для слез есть дождь.

Запах крови и дешёвого пива оставляю там, за дверью моего кабинета. У меня все же тихо, вой толпы почти не слышен, если только гости “Клетки” особо довольны чьими-то проигрышем или ударом, или победой.

У меня пахнет мятой, спиртом и стерильностью. Я включаю настольную лампу — тусклую, потрескивающую, от которой всегда рябит в глазах. Надо заменить лампочку. Макс давно прислал несколько новых. Но у меня сначала не хватало времени. Сейчас же… Сейчас просто нет сил.

Сажусь на стул и смотрю на свои руки. На днях парни подрались после ринга. Ничего не обычно. Когда в разношерстной “стае” появляется новенький, они вечно начинают выяснять свое место, утверждать свой статус. Что с них взять. Звериная суть берет верх. Мне пришлось задержаться и по новой латать этих балбесов. У кого-то из них оказался нож, и четыре ножевых — все пришлись на меня.

Руки всё ещё помнят, как я зашивала новенького. Восемнадцать стежков на левом боку. Без седативного, без обезбола: все оборотни почему-то считают, что если после ринга ничего серьезного — алкоголь отличная альтернатива любому отдыху. Потом драка, а потом, как следствие, злобная охрана, матерящиеся пострадавшие, боль, кровь… но им, похоже, нравится. Конечно, проверка: я выносливый, я могу все стерпеть. Я самец. Самцы…

А Дэм и правда терпел. Не застонал ни разу. А я считала каждый стежок, чтобы не думать о том, как это, должно быть, больно. И еще о том, что он для меня — всё, а я для него — просто врач. Рыжая. Он даже имени моего не помнит.

Я закрываю глаза на секунду. Когда я их открываю, мир снова серый, мокрый и безнадёжный. Надо работать. Надо жить. Надо платить долги. Семь лет осталось. Всего семь лет.

Мое утро всегда одинаково. Я просыпаюсь за час до будильника — как всегда, за окном — дождь, как всегда. Он идёт уже третью неделю подряд, не переставая. Серый, холодный, назойливый. Я лежу в кровати и слушаю, как капли стучат по стеклу, как ветер завывает в щелях старой рамы. Но я привыкла. Я ко всему привыкла. У меня есть комната, есть душ, есть кухонька. Крыша. Дом. Свой, без кого-то еще.

Наконец, я немного согреваюсь и встаю.

Путь до аптеки — два квартала. Вышла чуть раньше специально. И иду медленно, поднимая воротник, пряча лицо от косого дождя. Вокруг — мокрые тротуары, серые дома, люди с зонтами, которые спешат по своим делам. Они все куда-то идут, у них есть цели, есть будущее. А у меня есть только сегодня. Завтра, которое будет таким же, как сегодня, не для меня. Сегодня, аптека, травы, тишина. И “Клетка”.

Мистер Харрисон уже на месте, хотя до открытия еще полчаса. Впрочем, я тоже на месте. Снова. Как вчера, как буду завтра. Можно успеть согреть себе чай, бросить туда трав. Только вот сбора от непрошенной любви еще не придумали.

В аптеке тоже холодно: клиентов здесь мало — ассортимент специфический — и хорошо, если пара человек в неделю забредет. Наши основные клиенты — “Клетка”, потому что человеческие лекарства на оборотней действуют не всегда так, как на людей. А вот травы — другое дело. Травы надежнее. Поэтому лавочка все еще существует, все еще держится на плаву. Но хозяин ее все равно на всем экономит. Впрочем, и ладно. Пусть.

Мистер Харрисон уже сидит за прилавком, дремлет. Я киваю ему, он открывает один глаз, морщится и снова закрывает. Мы давно не разговариваем. Нам не о чём говорить. Старик просто существует, как и я. Мы оба — часть этой старой аптеки, которая давно уже не приносит дохода, но работает, потому что так надо. Потому что Сайласу нужно место, где можно легально отмывать деньги и получать нестандартные, нелегальные и иногда запрещённые препараты.

Ступка с пестиком, весы, мензурки, баночки с засушенными листьями и кореньями. Я сажусь за стол и смотрю в окно. Дождь. Серый, бесконечный, как моя жизнь. Капли стекают по стеклу, размывают очертания улицы. За ним — мокрые крыши, тусклые фонари, бесконечное небо без просвета.

Беру в руки пучок сухой мяты. Растираю листья между пальцев. Запах — резкий, свежий, горьковатый. Я вдыхаю его и на секунду закрываю глаза. Мята всегда успокаивает меня. Она пахнет чем-то настоящим. Чем-то, что не врёт. Начинаю сортировать травы — отделяю хорошие листья от тех, что уже начали крошиться. Работа требует внимания, но руки делают всё сами. Годы практики. Годы одиночества.

Серые стены, такие же, как сегодняшнее небо. Воспитатели, которые смотрели сквозь меня, дети, которые отворачивались от моего лица. Я была одна. Всегда одна. Тетя приехала ко мне один раз. И все.

А потом надо было учиться, но государство не намеревалось давать образование сиротам. Неэффективное вложение.

Мне повезло. Маленький сын директора нашего заведения маялся от экземы до тех пор, пока не помогла моя мазь. Я сама ее делала: рубцы становились менее заметны, кожа регенерировала быстрее. Учитель химии, к которому я обратилась с просьбой доступа в лабораторию, знал и скрывать не стал. Мазь помогла. “Тебе надо учиться, Фло”. Я училась. Читала книги, но на колледж не рассчитывала: страховка не покроет и года обучения на фармацевта.

Он приехал в приют. Высокий, улыбчивый, в дорогом костюме. Не человек, это я увидела сразу — настолько сильно проглядывала сквозь дорогую одежду его звериная суть. Изучил мои документы и заявил, что оплатит моё обучение в колледже, если я буду работать на него после. Несколько лет. Всего несколько лет. Я согласилась. У меня не было выбора. Никто не предлагал мне ничего. Никто не хотел смотреть на моё лицо, кроме него. Он видел во мне инструмент. И я стала им. Но лучше так. Конечно, лучше.

Перебираю ромашку. Сухие, ломкие лепестки, золотистые, как солнце, которого я почти не вижу. Я добавляю их в сбор — для успокоения. Мне самой нужно успокоение, но я не пью свои травы. Они для других. Для тех, кто может позволить себе покой.

За окном дождь усиливается. Он барабанит по стеклу, заливает подоконник. Смотрю на мокрую улицу и думаю о том, что когда-нибудь у меня будет своя жизнь. Маленькая квартира, где я буду жить одна. Или, может быть, даже не одна. Там будет светло, тепло, сухо. Я буду открывать окно и слушать дождь, но дождь уже не будет меня пугать. Не будет напоминать мне о том, что я никто. И я буду делать то, что хочу. Я буду ездить, куда хочу. Я буду смотреть на себя в зеркало и не отворачиваться. Я буду любить... если кто-то сможет полюбить меня. Сможет, конечно. Заведу кота.

Я усмехаюсь своим мыслям. Мечтать не вредно, вредно верить в мечты. Я знаю это. Я знаю, что когда-нибудь я просто перестану быть нужной Сайласу, и тогда меня выбросят, как старую вещь. Или просто исчезну. Никто не будет искать меня. Никому я не нужна.

Я смотрю на свои руки. На шрамы от ожогов, которые покрывают мои запястья. И прячу их под рукавами, как и всё остальное. Я привыкла прятаться.

Дождь не прекращается. Он идёт уже так долго, что я перестаю замечать его. Он стал частью меня. Как травы. Как аптека. Как «Клетка». Как он. Как моя любовь к тому, кто никогда меня не увидит; любовь, которой никогда не суждено сбыться.

Закрываю глаза и слушаю дождь.

Дождь всё идёт. Но внутри меня становится чуточку теплее. Потому что я знаю: сегодня вечером я снова увижу его. Я буду стоять в проёме и смотреть на ринг. Я буду ждать, пока он войдёт в мою комнату, усталый и злой. И мы будем молчать.

Я закрываю аптеку на обед ровно в час. Мистер Харрисон все так же дремлет за прилавком, приходится будить его и предупредить, что я ухожу.

Обычно я перекусываю в аптеке: сэндвич с сыром или лапша, которую удобно развести кипятком в стакане. Старый аптекарь предпочитает не обедать, а просто перекусывать сухарями, которые вечно крошатся на его жилетку.

Но сегодня какой-то странный день. Снимаю свой халат, надеваю пальто, повязываю шарф. За окном всё тот же дождь — мелкий, противный, который пробирается под одежду и оседает на коже холодной влагой. Я выхожу на улицу и чувствую, как ветер бьёт в лицо. Сегодня мне почему-то не хочется привычного. Сегодня мне хочется чего-то тёплого. Или сладкого. Домашнего.

В маленькой лавочке на соседней улице, которую держат пожилые супруги и где я иногда беру молоко, продают ещё и выпечку. Собственную, домашнюю, которую они сами пекут по утрам. Я уже несколько раз останавливалась перед витриной с пирожками и булочками, но никогда не покупала — слишком дорого для моего бюджета. Но сегодня, под этим бесконечным дождём, мне вдруг отчаянно захотелось чего-то горячего и свежего. Может быть, пирожок с капустой или с мясом. Или даже маленькую булочку с корицей. Я заслужила. Я же работаю, я плачу долги, я почти не жалуюсь. Один раз можно.

Поднимаю воротник, пряча лицо от дождя, и уже жалею, что вышла. Дождь настырный, колется и бьет по щекам. Улица почти пустая — только редкие прохожие с зонтами, машины, которые шумят по мокрому асфальту. Я уже повернула на нужную мне улицу, мне остается пройти шагов пятьдесят до магазинчика, как вдруг замечаю знакомую фигуру у входа.

Дэмиан?

Он стоит рядом со входом в лавочку, прислонившись плечом к стене. В руке — бутылка дешёвого пива в тёмном стекле. Рядом с ним — девица. Высокая, яркая, с длинными волосами, которые мокнут под дождём. Но она из не убирает. Длинные волосы это красиво. Правда, это красиво, если в сухую погоду. В дождь длинные намокшие волосы висят патлами и это вовсе не красиво. Девушка что-то говорит ему, смеётся, касается его руки. А Дэм и не смотрит на неё. Он смотрит в сторону, на пустую улицу, на серое небо, на дождь. Но она ничего не замечает — она слишком занята собой и захватившим ее азартом.

Я замираю за углом, не решаясь подойти. Не хочу. Не могу. Сердце колотится где-то в горле. Я не должна смотреть. Я не имею права. Он не мой. Никогда не будет. Но я не могу отвести взгляд.

Он выглядит как всегда — растрёпанные седые волосы, в своей старой чёрной кожаной куртке, из-под которой видна тонкая майка. Майка, чёрт возьми, даже без рукавов. Я вижу, ему ведь явно холодно. Я знаю это. Он чуть заметно ёжится, и его пальцы сжимают бутылку с пивом чуть крепче. Но он не показывает вида. Он стоит с ленивой, почти скучающей грацией, как будто ему всё равно. Как будто он не чувствует холода. И девушку.

Наконец, она выговорилась, и Дэм обнимает девицу. Небрежно, как одолжение. Одна рука лежит на её плече, но пальцы не сжимаются. Он не прижимает её к себе. Он просто держит, потому что так надо, потому что она этого хочет. И потому что это его самка. Я вижу, как его взгляд скользит по её лицу, но остаётся пустым. Он улыбается ей — той самой улыбкой, от которой в клубе тают все девушки. Лёгкой, отстранённой, наглой. Но я знаю эту улыбку. Она не настоящая. Это маска.

Стою как дура и смотрю на него. На его острые скулы, на его красивое лицо. Он очень красивый. Очень. А глаза сейчас кажутся серыми, а не голубыми — наверное, из-за облачного неба. Его вечно растрёпанные пряди прилипли ко лбу от дождя. И руки, которые я знаю так хорошо. Шрамы, которые я видела и выучила уже. На костяшки, которые я перевязывала столько раз за этот месяц.

Я смотрю на него и чувствую, как внутри меня что-то ноет. Глупая, никчёмная надежда. Он стоит здесь, с другой. Он пьёт пиво и смеётся. И вообще не думает обо мне. Вспомнит вечером, когда завалится в “Клетку” перед боями. Я для него — врач. Фармацевт. Рыжая, которая латает его после ринга. Я не женщина.

И всё равно я не могу уйти.

Еще замечаю, как он трёт переносицу. Устал. Короткое, почти незаметное движение. И еще у него круги под глазами — тени. Он не спал. Или спал очень мало. Или спал плохо.

Он пытается казаться обычным. Расслабленным, беззаботным. Улыбается девице, говорит ей что-то, от чего она звонко смеётся и прижимается к нему. Но я вижу, как его челюсть сжата чуть сильнее, чем обычно. А пальцы, в которых он сжимает бутылку, слегка дрожат. Ему холодно. Он устал. И с ним что-то происходит.

Я знаю его достаточно долго, чтобы это заметить. Он никогда не показывает слабости. Никогда не жалуется. Но я вижу. Я всегда вижу.

Он поднимает голову и смотрит в мою сторону. На секунду мне кажется, что он заметил меня. Сердце пропускает удар. Но его взгляд скользит дальше, по пустой улице, по серому небу. Он не видит меня.

Девица тянет его за руку, говорит что-то, прижимается к нему, тащит его куда-то вниз по улице.

Смотрю им вслед, пока они не исчезают за поворотом. Дождь продолжает идти. Капли стекают по моему лицу, много капель.

Разворачиваюсь и иду обратно в аптеку. Внутри меня пустота. Такая же серая и бесконечная, как этот дождь. Я знаю, что он не мой. Никогда не будет. Но я всё равно смотрю на него. Всё равно замечаю каждую мелочь. Всё равно чувствую боль, когда он уходит с другой.

Возвращаюсь в аптеку через чёрный ход. Снимаю мокрое пальто, вешаю на крючок. Прохожу в свою комнату, сажусь за стол. Все привычно. Все как всегда.

— Фло, это ты? — спрашивает из зала мистер Харрисон. — Купила булочку?

— Нет, мистер Харрисон. Выпечки сегодня нет, — отвечаю я. Голос предательски дрожит.

Я опускаю голову на руки и впускаю в эту комнату дождь.