Весело мигающий теплый свет телевизора.

Хорошо, что завтра выходной, и не надо никуда идти. Значит, сегодня можно посмотреть телевизор подольше. Тем более что вечерняя программа сегодня отличная: два боевика и телевизионная игра. В перерывах короткие новости и концерт группы «Антидот».

Как там они поют?

А боевички сегодня подобрались отменные. В восемнадцать десять — фильм «Поднять руку на Политбюро», в двадцать два пятьдесят — «Убить наркома». Вранье, конечно, задним числом мы все смелы, но, честно говоря, дух захватывает от каскадерских трюков. Иногда даже верится, что так и было на самом деле. Если учебники истории не читать. Да кто их, эти учебники, сегодня читает, если исторические уроки по телеку ведут лучшие специалисты. Один Гадзинский чего стоит!

Да и игра сегодня замечательная. Николас Фоминка фантазией не обделен, вечно придумает что-то такое, особенное. Вот и сейчас зрителю предстоит напряженный час. Следователь гестапо из числа победителей предыдущего тура ищет среди присутствующих в зале подпольщика, у которого в нагрудном кармане партийный билет. Всех обыскивать нельзя, следователь должен использовать интуицию, опросы и, конечно, пользоваться услугами полицаев и осведомителей. Прошлый раз был мужик из Владимира, так тот за двадцать минут коммуняку вычислил. И получил первый приз — телевизор фирмы «Филлипс». Можно сказать, повезло мужику — сто двадцать четыре канала, стереозвучание, многоканальный одоратор и компьютерный блок обратной связи. Гужвинский сам бы не отказался от такого подарочка!

Пока выступал Евгений Компотов со своей программой «Горячих новостей». В Китае слова расстреляли группу коррупционеров. Складывалось впечатление, что у этих узкоглазых коммуняк, что не руководитель, то мздоимец. НАТО снова забомбило итальянцев, которые, после победы их компартии на выборах, вышли из блока и начали проводить проазиатскую политику. Так им и надо, макаронникам! Обнаглели, коммунистов к власти допустили. Пусть теперь расхлебываются. «Томогавки» летают быстро и попадают метко. Скоро у них, блин, распри начнутся, а через неделю они сами своих коммуняк на столбах перевешают и к власти здравомыслящий сицилийский клан приведут.

Гужвинский вздохнул. У всех было как у людей, лишь в России как не было порядка, так его и не предвиделось. Безработица растет, воруют все, кому не лень. Бандиты на улицах стреляют, прямо дуэли устраивать начали. Ясный перец, если бы этих долбанных коммуняк в Думу не выбрали, давно было бы все ништяк. Это они специально все делают, в пику президенту Юзбашеву. Все гниды орут, что Юзбашев по молодости в Пушкине банду возглавлял. Так ведь давно это было. В молодости многие глупости совершали. Да самого Гужвинского возьми, в школе еще и анашу покуривал и морфием баловался, даже героин пару раз пробовал. Ну и, естественное дело, влетал пару раз по дурости за грабежи. Но ведь опомнился, взял себя в руки. Был бы прежним дятлом, не стал бы начальником окружного отдела юстиции. Хлебное место, деньги народ сам несет, только успевай в чемоданы укладывать. Банкирам нынче веры нет. И нет здесь никакого криминала, не мент же, в конце концов, не прокурор дешевый. Правильно в свое время московский мэр Гавриил Попов говорил, узаконили мзду среди чиновников, и сразу же сбор налогов улучшился. Ведь не семьдесят процентов с тебя дерут, а всего десять. Цивилизованно обложили, такое не платить, вообще козлом надо быть. Чем тогда учителям зарплату платить? Будь его, Гужвинского, воля, он бы и наркотики легализовал, какие ведь деньги мимо казны плывут! Второй БАМ построить можно, все сибирские реки перекрыть!

Начался детектив, и настроение Гужвинского резко улучшилось. Даже рекламные вставки, прерывавшие фильм каждые десять минут, особенно не раздражали. Пусть их, главное, чтобы двадцать пятый кадр с разной хреновиной не демонстрировали, ведь совсем без бабок остаться можно. В прошлом году одну такую банду накрыли, но ведь пока накрыли, Гужвинский сорок тысяч спустил на бесоизгонятели, которые, как оказалось, и не изгоняли никого, только электричество жрали по-черному. Не, в натуре, реклама должна быть честной. А то ведь, блин, до чего дошло, МВД на первый канал вылезло с рекламой порядков в следственных изоляторах. И так у них все красиво выходило: и кормят там на убой, и библиотека огромная, и в каждой камере кондиционер и цветной телевизор, и зарплата по прежнему месту работы сохраняется. Сколько дураков на эту рекламу клюнуло! Да что дураков, когда сам Гужвинский начал подумывать, а не отправиться ли и ему на пару лет за решетку. За растление малолетней, скажем, или порезать кого. Это же мелочи. Главное, чтобы налоги платил аккуратно.

Герой фильма тем временем в Кремле действовал как у себя дома. Когда он придавил Гришина шелковым шнурком в сортире и ушел по водосточной трубе, Гужвинского так разобрало, что он, воспользовавшись рекламной паузой, сбегал на кухню и накапал себе сто граммов. Хоть на бутылке и было написано «Хенесси», но делали этот коньяк, скорее всего, где-то на Кавказе. Или вообще в Подмосковье. Где-нибудь на фармацевтической фабрике Брынцалова. Но привередничать не приходилось — при коммунистах кроме самогона вообще ничего не было. Семьдесят лет самогонку народ жрал! Откуда здоровью взяться?

Нет, герой кинофильма, которого играл бородатый Кударадзе, и в самом деле был ловок. Не зря же про самого Кударадзе по столице ходили слухи, что он лично был знаком с Япончиком, Глобусом, упокой, Господи, их души, и принимал участие в легендарных московских разборках конца прошлого века. Такой, как он, действительно мог!

По ходу фильма у героя было назначено свидание у Царь-пушки с одной девицей из секретариата, но та, коза драная, ссучилась и сдала своего любимого гэбэшникам. Те устроили засаду, но герой фильма их красиво помочил и развесил на старинном орудии в назидание другим. Но кольцо вокруг него неумолимо сжималось, и герою пришлось отсиживаться у друзей в американском посольстве. Выглядел он круто, американские цыпочки под него так и ложились, поэтому минут двадцать киновремени герой проводил время просто великолепно. Но тут его друг, резидент ЦРУ в Москве, которого играл обаятельный, но уже постаревший ди Хаприо, сказал герою, что его старушку маму захватили гэбэшники. Герой сразу же решил захватить самого президента Андропова, чтобы обменять его на мать. Но Андропова пасли до зубов вооруженные комитетчики, и к нему было не подступиться. И тут ссучившаяся любовница призналась ему, что она спит с Андроповым в бывшем кабинете вождя мирового пролетариата, где Андропов приказал организовать комнату для свиданий. Сделано все было классно: глянешь, с виду рабочий кабинет, стеллажи там с книгами, стол письменный, а нажмешь на кнопку — стеллажи с книгами превращаются в огромный кожаный сексодром человек на пять, а письменный стол превращается в пиршественный. Сам Андропов был настоящим садистом. Он выходил из тайного хода к любовнице в черных кожаных трусах на клепках, в очках с золотой оправой и с хлыстом в руке, которым начинал охаживать эту самую смазливую цыпочку по бокам. А за ним, оказывается, тайно пасли два гэбэшника, которые кайфовали при виде забав своего шефа, а, насмотревшись, предавались однополой любви в кремлевском арсенале прямо на ящиках с ядерными боеголовками.

Тут опять началась реклама, на этот раз длинная, минут на пятнадцать. Первым был сюжет рекламы французских презервативов. Мужику потребовалось полить цветы на балконе, а ведра в доме не было, и он сунул под кран это самое резиновое изделие. Но тут ему позвонили по телефону, и мужик пошел разговаривать, а когда вернулся, то на кухне его ожидал огромный резиновый аквариум, в котором плавала беременная русалка в окружении золотых рыбок. Русалка помахала мужику рукой, и гнусавый голос за экраном произнес:

Вторым, как водится, был сюжет про женские прокладки с крылышками. Его Гужвинский смотреть не стал, надоело, блин, пора бы уже и что-нибудь свеженькое придумать. Надоело смотреть, как бабы в ажурных трусиках и в черных чулках косяком на юг летят.

Он пошел на кухню, чтобы добавить немного к уже принятому. Когда он вернулся, герой уже был с хлыстом, а президент Андропов, прижавшись спиной к стене, говорил ему:

— Я все сделаю, Яша, только не бей меня!

И тут в дверь позвонили.

Гужвинский вышел в прихожую и спросил:

— Кто там?

— Телеграмма, — сказал мужской голос за дверями. — От родственников из Орла.

— Зачитайте, — сказал Гужвинский.

За дверью долго молчали, потом все тот же мужской голос произнес:

— Сейчас, сука, я тебе зачитаю! Открывай дверь!

— Я в милицию звоню! — пригрозил Гужвинский.

— Яйцами об угол ты позвонишь, — сказали за дверью. — Открывай дверь, падла!

— Не обольщайтесь! — понял их хозяин квартиры. — У меня сотовый телефон!

За дверью сипло зашептались, потом послышались шаги, и все стихло.

Гужвинский вернулся в комнату. Его трясло. Посмотрел, называется, фильм! Совсем обнаглели, козлы. На экране герой фильма куда-то летел с героиней, но настроения смотреть на их слюнявую нежность у Гужвинского уже не было. Нет, в натуре, совсем меры не знают! Надо было достать родной АКМСик да заставить этих козлов спеть «В лесу родилась елочка». Нет, ну в натуре, оборзели.

Как неделю назад начали с первого этажа, так и ходят до сих пор. И не объяснишь им, что налоги уплачены. Уплачены — тогда спонсорскую помощь оказывай! Грабители и то честнее. На прошлой неделе Лиду Аввакумову в парке трое ребятишек зажали, а она, дура, со всей зарплатой из дома вышла. Но обошлось. Забрали деньги, посчитали их, свои десять процентов отслюнявили и еще рупь на звонок в милицию оставили. Менты приехали, руками развели. Десять процентов, говорят? Вот кабы все забрали! И заявления не приняли. Может, это вас активисты из гонцовской партии общественного согласия останавливали! Ну, Лидка, конечно, поплакала, а что сделаешь? Баба она не дура, прошла на Кутузовский и за час эти свои десять процентов назад вернула. Самый смех заключался в том, что последним клиентом у нее один из грабителей оказался и с Лидкой ее же гайдарками расплатился. Она свои деньги запомнила, уголки у купюр в родамине были, не иначе охранная хлопушка у кого грохнула, когда сейф вскрывали. Ладно, Лидка — баба, причем симпатичная. А где ему, Гужвинскому, деньги быстро заработать, если грабанут подчистую? Все ведь в доме лежит. Взятками ведь в один день не наберешь, благородные дарители толпами не ходят. В гей-клубы на заработки идти вроде бы уже поздно, да и противно, пусть даже и выгодно. Лучше уж вообще двери не открывать. Грабители придут — десять процентов заберут, налоговые инспектора — все пятьдесят отстегивай, а не дай Бог из президентской администрации или гонцовские соглашатели нагрянут — эти козлы под видом сборов на избирательную компанию все до копеечки вычистят. И хорошо, что если этим дело и ограничится, они же все парами ходят — педик и гетеросексуал, гетеросексуал и педик. А глаза, блин, такие ласковые-ласковые!

Настроение было таким гнусным, что для его поднятия надо было обязательно принять еще. Гужвинский и принял. А когда вернулся, по телевизору снова показывали рекламу. На этот раз клип был новый.

Усатый белый офицер с золотыми погонами и «Георгиями» на груди допрашивал пленного.

— Значит, коммунист? — саркастически спрашивал он.

Пленный, гордо и надменно задрав подбородок, отвечал:

— Большевик! Член РСДРП с одна тысяча девятьсот пятого года!

Э-эк! Белый офицер наотмашь рубил своего политического оппонента шашкой, экран заливало кровью, и веселый женский голос творил: «Ножи Златоустовского металлургического комбината! Гарантии высокою качества!»

Второй клип был не в пример веселее. На необитаемом острове людоеды развели костер и готовились зажарить толстого боцмана с затонувшего корабля. Все — от детишек до взрослых — собирали хворост для костра. Голый людоед с кольцом в приплюснутом черном носу шел по берегу и увидел ящик. Подняв его, он принес ящик к костру. От ящика отрывали дощечки и подкладывали их в костер. По мере отрывания досок обнаруживались находящиеся в нем железные консервные банки с этикеткой, на которой были изображены веселые смеющиеся дети. Негр издал радостный вопль, и вскоре вся его семья вожделенно рассматривала банки. Негр развязал боцмана и, встав перед ним на колени, принялся что-то выпрашивать у него. Боцман, пошарив по карманам, достал большой консервный нож. Гнусавый голос, знакомый по многочисленным порнографическим фильмам, весело произнес: «Продукция Урюпинского мясокомбината! Она по вкусу даже африканским людоедам!»

Некоторое время держалась заставка, потом на экране появился озабоченный и небритый Совидзе, который сразу же принялся разговаривать с не менее озабоченным Дайдаром. За последние годы Дайдар разъелся еще больше, при крупном плане морда его не влезала в экран. А уж причмокивать он стал, что трудно было понять, кто на экране — минетчик или вурдалак. Дайдар считал, что во всех бедах общества виноваты коммунисты. Что же за общество создали эти коммунисты, если за двадцать три года в стране никаких запасов не осталось? Медную руду выбрали, уран весь продан, никель и алюминий подходит к концу, алмазные копи пусты, золотые месторождения нам вообще иностранцы не доверяют разрабатывать, потому как мы при коммунистах облажались. «Дайдар Дайдарович! — озабоченно спрашивал Совидзе. — Вот сейчас много говорят о росте таких заболеваний, как туберкулез, чума и оспа. Не могут эти болезни быть наследием коммунистов, оставленных в таких потаенных местах, как Шиханы, Горький, Невинномысск и Волгоград?» «Все может быть, — уклончиво сказал Дайдар. — Вы даже представить себе не можете, насколько кровожадны и коварны коммунисты! В гражданскую войну они из моего дедушки всю кровь выпили! А ведь ему было всего шестнадцать лет!» «Но, говорят, что он остался жив?» — объективности ради заметил Совидзе. «Разве существование в коммунистической среде можно назвать жизнью? — вопросом на вопрос ответил его собеседник. — Всю жизнь пришлось писать детские книги, прославляющие режим. Всю жизнь на самогоне — ареста боялся». «И что же вы предлагаете, Дайдар Дайдарович?» — осторожно спросил Совидзе и принялся протирать очки «Жизнь уже внесла свои коррективы, — сказал тот. — Слава Богу коммунистов у власти нет, но семя их осталось. Надо составить списки потомков этих коммунистов и планомерно их реорганизовать». «Как, совсем», — удивился Совидзе.

«Конечно, — сказал Дайдар. — Иначе мы не можем быть спокойны за будущее наших детей!»

Снова замелькали рекламные клипы, и Гужвинский задумался. Конечно, в словах известного политического лидера резон был. Но дети... Впрочем, правительству, оно, конечно, видней! А то ведь с этой коммунистической заразой мы вообще уже дошли, по данным Госкомстата каждый пятый эту чесотку где-то подхватил. А для лечения болезни нужны радикальные средства. Прививки своевременно делать надо!

Он переключил телевизор на другой канал. Там показывали хоккей. НХЛовский матч у Гужвинского интереса не вызвал, чего там смотреть, если в командах по одному чеху и по одному японцу или скандинаву, а остальные родные славянские морды. Могли бы и в России играть, но ведь за рубежом больше платят. Вот и уродуются пацаны на арене, гладиаторы, мать иху! Иностранный хоккейный легион. А канадцы с американцами в России играют. Кто это такой умный закон принял, по которому иностранцам можно больше платить, чем своим? Хорошие деньги, наверное, огреб. Гужвинский и сам пытался пробиться в Думу, все-таки личная неприкосновенность, налоги вообще платить не надо, пистолет выдают и удостоверение, чтобы ходить по квартирам, спонсорскую помощь собирать. И при этом, в отличие от налоговых инспекторов и исполнительной местной и законодательной власти, даже двери можно ломать, если твердо уверен, что на хате кто-то есть. Но не повезло, блин, бабок не хватило. Ладно, в конце концов, Гужвинский и на своем месте последний кусок хлеба без икры не доедал.

Он снова щелкнул переключателем и попал на молодежный канал. Нет уж, нет уж! Здесь лучше было не задерживался, после молодежных песенок неделю спать не будешь. Одни названия клипов говорили сами за себя — «Любовь втроем в гробу», «Обгаженные и забытые», «Дай своей маме попробовать морфия», «Голубой мир», «Розовые цветочки» и видеоряд соответственный. А слова? Их без содрогания и слушать невозможно!

Он снова переключился и попал на передачу «Сделай сам». Пожилая негритянка, сверкая глазами, учила, как правильно сделать минет. На передачу была приглашена постаревшая Моника Левински, которая в девяностых годах прошлого века прославилась тем, что делала этот самый минет президенту США. Негритянка время от времени поворачивалась к Левински, словно советуясь с ней, а старушка, не отрываясь от вязания, одобрительно кивала головой. В зале было полно юных девчонок в колготках от Леванте, они задавали вопросы по технике, и видно было, что эта техника была им знакома не хуже негритянки и уж куда лучше американской пенсионерки.

Гужвинский посмотрел немного передачу, но тут опять пошла реклама и он переключился на другой канал.

— Только не убивай их без необходимости, ладно? — попросила женщина.

Герой фильма, которого играл знаменитый Блаувайс, вскинул на плечо ружье, ствол которого напоминал маленькую мортиру, и сказал:

— Постараюсь, если они не будут стрелять в меня!

Гужвинский сразу понял, что показывают американский боевик о действиях НАТО в Дагестане. Вообще-то ничего такого там в две тысячи пятом году не было, так, побомбили немного, но, ясный перец, показывать бомбежки — кто бы их стал смотреть, а тут красавец Блаувайс, который стреляет без промаха и, в зависимости от сексуальной направленности канала, соблазняет дагестанцев или дагестанок направо и налево. Гужвинский однажды даже посчитал, и у него вышло, что из трех часов фильма на стрельбу у Блаувайса ушло семьдесят минут, на секс — девяносто, и лишь двадцать минут на различные диалоги с хорошими и нехорошими людьми.

Гужвинский начал было смотреть фильм, но уже через семь минут понял, что смотрит его гомосексуальный вариант. Господи, пронеси! Он пропустил религиозный канал потому, что после предыдущего смотреть его было просто стыдно, да и скандал с митрополитами, занимавшимися оргиями в Саратовском мужском монастыре, уважения к духовным пастырям не прибавлял.

На двенадцатом канале шла детская передача «Сплю с Микки-Маусом», на тринадцатом — документальный фильм о жизни в Саудовской Аравии. На четырнадцатом канале была заставка, значит, показывали такое, что без дешифратора и смотреть было нельзя.

На пятнадцатом канале шли «Парламентские суки», но эту передачу Гужвинский уже видел, там еще Жирникин подрался с Бабохаевым, да компатриоты с мандаринщиками сходились стенка на стенку. Компатриотам Гужвинский не сочувствовал, но в данном случае он их приветствовал. Правильно сделали, что набили морды мандаринщикам, совсем чурки обнаглели — начали в Думе рыночные права защищать и Ичкеран поддерживать. Кого поддерживать, если там осталось тысяч двадцать жителей, и те процентов на сорок были афганскими и турецкими моджахедами? Гужвинский чертыхнулся в душе и переключился на первый канал.

Передача с участием Дайдара закончилась, показывали компанию ростовщиков, которые степенно рассуждали о пользе своего занятия. Смотреть на это было неинтересно, и Гужвинский с досадой выключил телевизор. Выходной называется! Посмотреть нечего.

Но тут на его счастье позвонил сосед. Сосед маялся с тоски. Мужиком он был нехилым, занимал пост вице-премьера независимого национального округа по сельхозвопросам, а потому постоянно мотался в заграничные командировки. То страусов в округ из Австралии завезет, то инкубатор по выращиванию аллигаторов оборудует. С разведением слонов у него, правда, не получилось, слишком холодно для них оказалось, а вот яки прижились. Вместо коров, которых почти полностью порезали. Звали вице-премьера Александром Петровичем Ручным, он на пятнадцать лет старше Гужвинского, сорок три ему стукнуло, и пройдоха он был, каких свет не видел. Молодость у него была бурная, да и время было такое. Финансовые пирамиды росли, как грибы, и лопались, как мыльные пузыри, на банках заработать можно было неплохо, да что говорить — за леденец, что гроша ломаного не стоил, можно было получить сто грошей прибыли! Три раза Ручного привлекали к уголовной ответственности. Да ведь в России как? Украдешь на рупь — четвертуют, за сто — пошлют туда, куда Макар телят не гонял, а миллиард прикарманишь — уважаемым человеком будешь, в министры выйдешь. Ручной в министры не выбился, но ему и в вице-премьерах независимого округа неплохо было.

— Спишь? — поинтересовался Ручной.

— Да нет, — сказал Гужвинский. — Телевизор немножко смотрю.

— Спускайся, если хочешь, — предложил Ручной. — Вместе посмотрим.

— А Мария Андреевна как? — проверился Гужвинский.

— В Анталии наша Мария Андреевна, — хмуро сказал Ручной. — На два месяца укатила.

— Что-нибудь захватить? — лукаво забросил удочку Гужвинский.

— По своим сусекам поскребем, — сказал Ручной. — Сам спускайся.

Судя по тому, что Александр Петрович наскреб, сусеки у него были богатые, как закрома кремлевских спецраспределителей во времена горбачевской перестройки. На столе были и чешские грибочки с оливками, и итальянская буженина, и знаменитый немецкий окорок, нарезанный розовыми ломтями, и бельгийский салатик с цветной капустой, еще дымилось что-то по-китайски острое и заманчивое, а над всем этим великолепием рядом с хрустальной вазой, полной инжира, мандаринов, бананов и плодов манго, белым запотевшим ангелом стояла бутылочка «Столичной». Про эту «Столичную» ходили легенды, вроде Брынцалов-младший где-то рецепт нашел и начал выпускать, но сам Гужвинский русскую водку ни разу не видел и не пробовал.

— Садись, Семеныч, — радушно сказал Ручной.

— Райское великолепие, — сказал Гужвинский искренне. — Сразу видно, что в сельском хозяйстве все у нас замечательно.

— А то! — ответствовал хозяин, разливая по стопкам ледяную водку.

Выпили. Не торопясь и обстоятельно закусили. Норвежская селедочка так и таяла во рту, новозеландское маслице напоминало сметану, а японские консервированные крабы придавали салату этакую пикантность. Поговорили о житейском, со вкусом обсудили последние сплетни о первых лицах области, но Гужвинский чувствовал, что за этими их разговорами кроется какая-то недосказанность. Но он не торопил собеседника. Мысль, она, как яблоко, прежде чем упасть, созреть должна.

— Слушай, Семеныч, — задумчиво сказал Ручной. — Вот ты у нас юстиция, так?

— Ну? — осторожно согласился Гужвинский.

— Вот тебе и ну! — усмехнулся Ручной и обвел руками стол. — Вкусно?

Ответ на этот риторический вопрос был очевидным и Гужвинский промолчал.

— Я это к чему? — Сказал Ручной, снова разливая по стопкам холодную водку. — Проклятые капиталисты могут, а мы нет? Тридцать лет твердят, русские дураки ленивые, сами ничего делать не могут... А мы, похоже, и сами в это верить стали. А ты возьми времена Петра и Екатерины — великая нация была.

Он поднял рюмку, приглашая Гужвинского к действиям. Снова выпили и закусили. «Хенесси» супротив этого истинно русского продукта мочой ослиной казался. А грибки под водочку шли изумительно.

— Вот я и говорю, — сказал Ручной. — Пора бы и нашей империи на ноги становиться. Сибирью мы уже не произрастем, продали мы ее, а вот сельское хозяйство на ноги поставить сумеем.

Гужвинский вопросительно глянул на хозяина.

— Есть мнение, — сказал хозяин. — Ты же знаешь, я недавно в столице был. Так вот, у президента есть мнение. Народу у нас много, пятьдесят миллионов и все без дела шатаются. Кто торгует, кто... — Ручной безнадежно махнул рукой. — Не хуже меня знаешь. Так вот, Юзбашев предлагает провести перепись и всех бездельников приписать к конкретным деревням. И чтоб без права выезда. Пусть пашут, сеют, понимаешь, не хрена им без дела болтаться.

— Указ издать дело нехитрое. — сказал Гужвинский осторожно. — А вот обеспечить его выполнение...

— А армия у нас на что? — удивился Ручной. — А МВД? Да ведь и братва отсиживаться не станет. Юзбашев, сам понимаешь, сейчас в авторитете, против пахана никто не попрет. А Дума у нас, сам знаешь, опереточная, а залупится кто, так их быстро отстреляют. Ну, поорут немного на Западе о зажиме свобод, да и успокоятся. Куда они тогда свои отходы повезут?

Он снова разлил водку по стопкам.

— Но я тебя не за этим позвал, — сказал он. — Это дело большой политики, пусть они там, в столице, и решают. Ты мне вот что скажи — ты считал, сколько у нас детских домов для умственно отсталых детей?

— Двадцать два, по-моему, — неуверенно сказал Гужвинский. — Количество генетических отклонений растет, тут уж ничего не поделаешь, есть к тому объективные причины.

— Причины... — проворчал Ручной. — Так я тебе прямо скажу, двенадцать тысяч бездельников у нас в этих детдомах. И если бы не западная гуманитарная помощь... — он поморщился. — Вот ты у нас юрист. Ты мне скажи, если мы их сейчас к селу припишем, так сказать на самообеспечение переведем, это как?

— Да не поймут нас, — сказал Гужвинский. — Все-таки больные дети. — И Министерство образования нас не поддержит.

— Да кто на этих очкариков внимание обращает? — сказал Ручной. — Пусть радуются, что мы им дотации выделяем. Ты мне скажи, как это все юридически грамотно оформить? Все-таки, блин, дети. Если что-то не так пойдет, то Юзбашев из-за такой хреновины с Думой ругаться не станет, это ж Совет Европейской Безопасности на уши встанет!

— Встанет! —охотно согласился Гужвинский и наколол на вилку крепенький грибок.

— А надо, чтобы не встал, — Ручной встал, пробежался по комнате, смешно выпятив круглый животик, обтянутый адидасовской курткой. — Можно это все по закону сделать?

— Закон что дышло! — сказал Гужвинский. Но подумать надо.

— Вот и подумай! — сердито сказал Ручной. — Ты только прикинь, если мы их, детишек этих, на самообеспечение посадим, какие бабки срубить можно! Продукт ведь и прочую похабень ЮНЕСКО бесплатно выделяет, а в нашей Руссии за них хорошие деньги взять можно будет. Подумай, найдешь выход, и ты в доле будешь!

— Подумаю, — сказал Гужвинский.

Они допили водку, еще немного поболтали о разных пустяках.

Главное было сказано, гарнир уже был неинтересен обоим. Гужвинский начал прощаться.

— Куда торопишься, чудак? — с наигранной обидой сказал Ручной. — Сейчас бутылочку откроем...

— Так ведь на работу завтра, — дежурно отвечал Гужвинский. — У меня на девять совещание со служебными приставами. Хорош я буду, если на них с утра перегаром дышать буду.

— Можно подумать, что твои приставы с утра рассол не хлещут, — сказал Ручной. — Глянешь на них, печатки, цепочки на шее, сразу и не поймешь, с кем дело имеешь — с госслужащими или членами группировки какой.

— Главное, чтобы дело делали, — сказал Гужвинский, берясь за ручку.

— Да, Семеныч, — сказал Ручной. — Я там тебе сюрприз приготовил.

— Какой? — удивился Гужвинский.

Ручной загадочно улыбнулся.

— Тогда и сюрприза не будет, — сказал он. — Завтра на работе узнаешь. Пора тебе, Семеныч, известным становиться. Ну, бывай! — он еще раз многообещающе улыбнулся и закрыл за Гужвинским дверь.

Недоумевающий Гужвинский поднялся по лестнице, оглядевшись, убедился, что поблизости никого нет, открыл дверь и шмыгнул в квартиру. Бабки, бабулечки... Он прошел в комнату и, сев в кресло, включил телевизор. Все-таки он правильно сделал, что отправил жену с детьми в Париж. Иногда и разрядиться немного надо. Да... Бабки, бабулечки... И маленькие дебилы. И закон, который надо обойти хитрым финтом. На халяву нонче ничего не получишь, надо мозги прикладывать. А Ручной молоток. Лихо он мне идейку подкинул. Впрочем, идея эта уже давно витала в воздухе. Тут главное не оплошать, успеть вовремя застолбить с десяток деревенек за собой. Гужвинский замурлыкал себе под нос и уставился на телевизор.

Как обычно шла реклама. На экране кто-то в кого-то палил, умело сворачивал противнику нос набок. Сталкивались и вспыхивали автомобили, горели дома, а жизнерадостный голос приглашал: «Только в Доме Книги! Купите и вы не пожалеете! Новый бестселлер известного мастера российского боевика Вити Воркутинского “Охота на Гундосого”. Купите и вы проведете в обществе героев книги не один волнительный вечер!»

Показали и мэтра. Судя по внешности и золотым фиксам, Витя Воркутинский знал, о чем писал, не понаслышке. Мэтр вел себя достойно, давал почитателям автографы и улыбался восторженным девицам. Одно портило его имидж — с журналистами он разговаривал без улыбки и сквозь зубы, видно не успел еще привыкнуть после зоны к своей популярности. Ничего, попишет немного и оботрется в свете.

Опять показали рекламный клип златоустовского металлургического комбината. Потом полетели на юг крикливые девицы в черных чулках и ажурных трусиках.

Гужвинский решительно выключил телевизор. Хрен с ним, с «Покушением на наркома», надо было хорошенько выспаться, судебные приставы, оно, конечно, тоже люди и поймут начальство, но имидж, имидж!

Он принял душ, лег в постель и почти сразу же задремал. Перед тем, как окончательно уснуть, Гужвинский пытался догадаться, на что так прозрачно намекал вице-премьер, но сон все-таки сморил Николая Семеновича, и через десять минут полная Луна, заглядывая в окно, с усмешкой наблюдала, как похрапывает, приближая новый день, начальник юстиции Царицынского независимого национального округа.

А утром Гужвинского действительно ожидал сюрприз. Министерство юстиции предложило ему принять участие в передаче «Международный трибунал». Ежу было понятно, что от таких предложений отказываться было нельзя. Да и глупо было отказываться. Ай да Ручной! Вот удружил! Вот на что он намекал! Гужвинский повертел телеграмму в руках и с улыбкой покачал головой.

— Вы поедете? — с возбужденным любопытством спросила секретарша.

— Кто же от такого откажется, Инночка? — хмыкнул Гужвинский. — Распорядитесь, чтобы заказали билет на самолетю А я пока выступлю перед судебными приставами. К ним тоже накопилось мною вопросов.

Бабочки, бабульки...

Гужвинский посидел немного, потом взял сотовый телефон и набрал номер.

Ручной ответил сразу,

— Это Гужвинский беспокоит, — после приветствия сказал Гужвинский. — Я тут немного прикинул, Александр Петрович... Вполне реальная и достижимая цель. Только нужно округнаробраз подключать для разработки программы социальной адаптации больных детей.

Ручной немного помолчал.

Явно что-то прикидывал.

— Социальная адаптация, говоришь? — повеселевшим голосом сказал он. — Понял тебя, Семеныч. А что до наробраза, так за этим делом не станет. Ты когда в столицу летишь?

— Да сразу после обеда, — сказал Гужвинский и поблагодарил. — Спасибо, Петрович. «Международный трибунал» — это солидно. Это очень солидно. Кого хоть судить будем?

— В столице узнаешь, — сказал Ручной. — Забеги ко мне перед отлетом, лады? Я тебе кое-что для Юшинского передам.

— Заметано, — сказал Гужвинский и посмотрел на часы. — В двенадцать десять я у тебя. Годится?

— Буду ждать, — сказал Ручной и отключился.

Гужвинский посидел немного, тихонечко улыбаясь мыслям, потом еще раз посмотрел на часы и встал. Время было идти на совещание с судебными приставами.

У Гужвинского было что им сказать.

Столица встретила Гужвинского дождем.

Но НТС постарался — машину подогнали прямо к трапу, из чего можно было сделать вывод о серьезнейшей благосклонности боссов независимого телевизионного союза к провинциальному юристу.

В машине был бар и встретивший Гужвинского телевизионный чиновник предложил немного принять на грудь. Так сказать, взять тренировочный вес. Виски было неплохим, но и не роскошным. Как раз по чину. Это Гужвинский сразу отметил. Но вслух ничего не сказал.

Останкино встретило Гужвинского американской суетой и деловитостью. Перед этим Гужвинский заехал в Белый Дом и передал конверт с долларами Юшинскому. Юшинский без церемоний спрятал конверт в карман, потрепал гостя по плечу.

— Растешь, Семеныч, — сказал он. — Вот что значит правильная линия — уже в «Международном трибунале». Ну, давай, браток, не подкачай. На тебя весь мир смотрит! По таким, как вы, о нашей юриспруденции европейцы выводы делать будут. Да и за океаном эта наша передача в рейтинге стоит. Будь, как говорится, на высоте.

Гужвинский крепко пожал руку представителю президентской администрации, потом, спохватившись, вытащил из внутреннего кармана пиджака пухлый конверт.

— На общак, — объяснил он.

Юшинский взвесил конверт и расцвел.

— Я всегда говорил, что ты правильный кент, — сказал он. — Лично президенту сегодня доложу. Будь спокоен!

Деньги были более чем приличные, и жалко было отрывать их от сердца. Но без потерь карьеры не сделаешь. Надо было рисковать, надо было чем-то жертвовать ради продвижения по служебной лестнице. А что может к тебе больше укрепить доверие, нежели отчисления в президентский общак?

Попрощавшись с Юшинским, Гужвинский отправился на телецентр, и вот сейчас его гримировали для выступления, пудрили лицо, чтобы жир не блестел на экране, подводили для выразительности глаза и делали рельефнее и решительнее губы. Гримерша терлась о Гужвинского гибким и стройным своим телом, в другое время он не преминул бы щипнуть смазливенькую девицу за аппетитную ляжечку, но сейчас он был осторожен. В чужой монастырь... Вот и приходилось терпеть поползновения этой сучки, от которой так соблазнительно и остро пахло потом и сладкими арабскими духами.

Наконец, девица закончила свою работу, и Гужвинского провели в студию, где уже сидело несколько человек. Гужвинского представили. Компания, в которой он оказался, впечатляла. Здесь был начальник юридического отдела германского рейхстага доктор Шпильблюм, довольно известный чешский адвокат Шепчек, начальник юридического отдела известного итальянского концерна «Юсинеко» Лабруццати, и еще шесть юристов рангом пониже, но имеющих определенную известность в ЕЭС.

К Гужвинскому отнеслись с неожиданным уважением, которое выходило за рамки обычных приличий, а когда он узнал, что назначен на это заседание председателем, то едва не упал в обморок. Вот это была неожиданность! Вот это был сюрприз! От волнения у Гужвинского даже ладони вспотели, и он начал серьезно опасаться, как бы не поплыл грим на лице.

Огласили суть дела. Дело было не особенно сложным. Судить предстояло русскую диверсантку времен Второй мировой войны. Звали девицу Зоей, и фамилия у нее была чудная, вроде как Козмодемьянская.

В ночное время она сожгла конюшню с лошадьми и пыталась поджечь бутылками с горючей смесью избы, в которых ночевали солдаты вермахта. Дело усугублялось тем, что стояла морозная зима, а в избах кроме немецких солдат проживали местные жители.

Роль юной, ей еще не исполнилось девятнадцати лет, коммунистической диверсантши играла комсомолка из Нижнего Новгорода, примерно того же возраста, решительная и фанатичная особа, которую звали Еленой Карамышевой. Подобрана она была на роль не только из-за своего несомненного сходства с Зоей, но и из-за членства в РКСМ с самого юного возраста. Родители ее были рабочими на одном из нижегородских заводиков, сами дети ярых коммунистов, они и дочку воспитали в почтении перед коммунистическими вожаками, типа Ленина да Сталина. Одета девица была точно так же, во что была той зимой Зоя, роль которой она играла. И ведь знала, на что она идет, знала, чем все кончиться для нее может, а вот гляди, губенки сжала, смотрит угрюмо и решительно. Стоит под виселицей со сжатыми кулачками. Точно, героиней войны себя вообразила! Дура набитая! Если бы немцы тогда коммунистическое правительство свалили, жили бы сейчас цивилизованно, по европейским стандартам! И все было бы тип-топ! Вот из-за таких же твердолобых мы свой шанс и упустили! Но и приговаривать ее было чревато. Компатриоты в Думе опять скандал раздуют, общественное мнение к тому же, баба все-таки, не мужик! И тут юридическую линию надо было вести тонко, чтобы и в разнобой с коллегами не пойти, и зрителям понравиться, и президентской команде угодить, не зря же его в трибунал вытащили, присматриваются, стало быть! Короче, надо было сделать так, что бы и волки были сыты и овцы хе-хе... целы были. Защитничек-то у юной патриотки был из социалистов, сочувствующих, стало быть, до сих пор им шведская модель развития покоя не даст. Ну, Семенович, вот это и есть, стало быть, как поют коммунисты, твой последний и решительный!

— Поехали! — скомандовал небрежно одетый юнец. Ишь ты, блин, Гагарин! Судя по одежде, был он из этих самых... бисексуалов. Но особо раздумывать и размышлять Гужвинскому стало некогда, и он постучал молоточком по столу. Заседание начинается, господа! Как говаривал любимый герой Гужвинского, лед тронулся.

— Слушается дело по обвинению Космодемьянской Зои в умышленном поджоге и покушении на убийство солдат германского вермахта и российских мирных граждан в ноябре одна тысяча девятьсот сорок первого года. Подсудимая, встаньте!

Подсудимая встала. Гордо встала, словно она не верила в беспристрастность международного суда, а заранее была уверена, что он станет на защиту немецких солдат. Вот сопля зеленая, взять бы ее, как ту самую Зою в далеком сорок первом году, накинуть веревку на шею, небось, не так бы себя вела, на коленях бы ползала, на все была бы готова, не хуже долбанной Моники Левински! Гужвинский смотрел на девушку и чувствовал раздражение. Чтобы справиться с этим раздражением, он снова стукнул молоточком.

— Слушается обвинитель, — сказал он. — Встал молодой интеллигентный немец в темном костюме и в пенсне. Сразу было видно, что европеец, а не какая-то, там, Тмутаракань. Был он правнуком командира той дивизии, подразделение которой было расквартировано в деревне. Обвинитель со знанием дела доложил обстоятельства дела, с немецкой педантичностью подсчитал в рейхсмарках убыток немецкой армии и в рублях ущерб мирных жителей. Указал на возможные негативные последствия преступных действий партизанки, отметил, что действия партизанки были направлены на вбивание клина в отношения местных жителей с дружественной немецкой армией, особо подчеркнул роль русских жителей в поимке злоумышленницы, доложил результаты ее допросов и особо подчеркнул большевистский фанатизм преступницы. Обвинителю было неприятно, что приходилось судить женщину, но все же Ганс Диттерлих нашел в себе силы потребовать для нее смертной казни по законам военного времени.

Потом выступили свидетели. Среди них были переводчик немецкого батальона, квартировавшего в деревне, непосредственно участвовавшие в поимке партизанки немецкие солдаты и русские полицейские, хозяева дома, который пыталась сжечь партизанка. Педантичным обвинителем был представлен акт по сгоревшей конюшне. Гадать не приходилось — доказательства вины Зои Космодемьянской были налицо. Гужвинский переглянулся с коллегами, и те с важными лицами покивали ему, да, да, герр Гужвинский, обстоятельства очевидны, давайте послушаем защитника.

Защитник, как уже отмечал Гужвинский, был из социал-демократов третьей формации. Коммунизм ее представители напрочь отрицали, но были уверены, что обществу суждено развиваться по шведской модели на основе социального партнерства и заботливого отношения богатых к бедным. Совсем отрицать вину своей подзащитной он не стал, но отметил, что Германия в то время вела захватническую войну.

— Протестую! — вскочил обвинитель. — Мы вели освободительную войну. Германский народ боролся за освобождение русского народа от коммунистического ига и засилья евреев!

Так! Подставился, мальчик! Гужвинский тут же в корректной форме, но довольно резко указал обвинителю, что он должен воздерживаться от антисемитских высказываний. Остальные члены трибунала тут же закачали одобрительно головами, а доктор Шпильблюм тайком показал большой палец.

Обвинитель тут же пошел на попятную и принялся уверять высокий суд, что он не хотел оскорбить великий народ, просто нельзя квалифицировать войну против России, как обычную грабительскую. Несомненно, что война эта имела высокие цели. Тут все остальные члены трибунала одобрительно закивали головами и, уловив это, Гужвинский не преминул сделать замечание защитнику за некорректность используемых формулировок.

Защитник покривился, но признал свою ошибку. Дело стало постепенно налаживаться, и Гужвинский уже начал прикидывать, как он будет выглядеть на экране, но тут все испортила эта шальная и глупая девка. Не зря же Гужвинский всегда говорил, что при проведении подобных процессов целесообразней использовать профессиональных актрис. По крайней мере, эксцессов не будет, актриски знают, что от них требуется, и ведут себя в рамках. А эта шалава глазенками засверкала, вскочила и начала орать, как она всех их ненавидит, как желает, чтобы Родина была свободной, что она гордится этой самой Зоей Космодемьянской, прямо, в натуре, в истерику впала. Про Союз разрушенный вспомнила, и еще что-то такое визжала, совсем уж непотребное, а эти идиоты продолжали все снимать и давать в прямой эфир. Видно было, что и уважаемые зарубежные коллеги заскучали, не нравилось им происходящее и самим в скандальной истории участвовать не хотелось. А эта проститутка вскочила на табурет, петлю на себя накинула:

— Вешайте, гады! Всех не перевешаете! Да здравствует русский народ! Да здравствует Советская власть!

Видно было, что и защитник растерялся — побледнел, гаденыш, речь свою листает, руки дрожат и морда такая, словно вот-вот его инфаркт долбанет.

Надо было что-то делать, а то ведь эта стерва и в самом деле повеситься способна. Это ж скандал на весь цивилизованный мир! Гужвинский подбежал к девице, пытаясь стащить ее с табуретки, но та отпихивала его ногами и несла совсем уж невообразимое про президента Юзбашева, про продажность правительства и МВД. Начала рассказывать в эфир про уголовное прошлое президента, а уж этого допустить было никак нельзя, кто знает, что этой сучке известно о НАСТОЯЩЕМ!

Гужвинский еще раз попытался заткнуть ей пасть угрозами, но видно было, что девицу понесло и сейчас она никого кроме себя не слышит.

И тогда, закрывая девицу от телекамер, Гужвинский ударил по табуретке ногой. Девица сразу же заткнулась, вскинула руки, словно пыталась разорвать петлю, но та затянулась еще туже. Девица задергалась всем телом, хрипло с присвистом дыша, лицо ее стало удивленным и испуганным, оно побагровело от прилившей крови, и Гужвинский испуганно закричал:

— Да сделайте же что-нибудь, человек умирает!

И тут же все засуетились, забегали, иностранцы о чем-то гомонили, размахивая руками. Гужвинский ощутил, что ноги у него дрожат. Да что ноги — все тело его трясло мелкой дрожью, какая бывает у тела после неожиданного стресса. «Вмазать бы сейчас!» — с тоской подумал Гужвинский, садясь на стул и глядя на царившую вокруг суматоху пустым отсутствующим взглядом. Не хотел он убивать эту дуру, Бог свидетель — не хотел!

— Да, господин Гужвински, — сочувственно сказал доктор Шпильблюм. — Вы поступили в высшей степени благородно. Мы все видели, как вы пытались спасти эту юную экстремистку!

Несостоявшуюся подсудимую уложили на стулья, накрыли сорванной с окна шторой. Бледный режиссер метался по аудитории со словами никому не нужных извинений. Зрители расходились, о чем-то разговаривая между собой. Директор канала пригласил членов Международного трибунала пройти к нему в кабинет, где секретарша немедленно угостила всех превосходным виски и кофе. Гужвинский с трудом удерживал чашечку в дрожащих руках.

Эта дрожь не покинула Гужвинского и в гостинице, где он никак не мог уснуть. Его знобило и лихорадило. Господи! Вляпался! Черт бы побрал Александра Петровича Ручного с его сюрпризами! Тут как бы в должности удержаться! Гужвинский забегал по номеру, чувствуя страх и тоску. Ну, не хотел, не хотел, само же все так получилось! Он включил телевизор. В новостях про инцидент говорили глухо, и никто вроде бы Гужвинского не обвинял в произошедшем, но легче ему от этого не стало. Надо же было так вляпаться!

Надо же! Говорила гадалка, что если тебе и испортят карьеру, то коммуняки! Так оно и получилось! Гужвинский люто ненавидел эту взбалмошную комсомолочку, из-за которой ему, невинному человеку, придется страдать.

Где-то ближе к двенадцати зазвонил телефон. Гужвинский схватил трубку, как утопающий хватается за спасательный круг. Он сам бы не смог сейчас объяснить, чего ждет от звонка.

— Алло! Алло!

В трубке помолчали. Потом сухой и официальный голос объявил:

— Не кладите трубку. С вами будет разговаривать президент Руссии Юзбашев.

В трубке зашуршали помехи, потом звучный знакомый Гужвинскому голос значительно пробасил:

— Доброй ночи, Николай Семенович! Не спите? Я вас прекрасно понимаю. С восхищением наблюдал за вашей отчаянной попыткой спасти эту молодую дурочку.

— Благодарю вас, — запинающимся пересохшим голосом сказал Гужвинский.

— Я приказал вас наградить орденом Мужества, — сообщил Юзбашев. — Указ о вашем награждении появится в утренних газетах. Я вами доволен, Николай Семенович. Именно вот такими и должны быть наши юристы. С холодной головой, чистыми руками и горячим, понимаешь, сердцем. Рад, что не ошибся в вас, господин генеральный прокурор!

Гужвинский потрясенно обмер.

— Вы не верите? — с доброй усмешкой сказал Юзбашев. — Зря, Николай Семенович, зря! Указ о вашем назначении тоже подписан. Так что езжайте в свой Царицын, сдавайте дела и готовьтесь к новой работе. Всего вам доброго, так сказать, до встречи в столице.

В трубке послышались гудки. Потрясенный случившимся Гужвинский долго стоял у телефона, сжимая попискивающую трубку. Помимо воли губы его растягивала довольная улыбка. Дрожь куда-то исчезла, он снова чувствовал себя энергичным и готовым к действиям человеком. Профессионалом, если хотите, в высоком смысле этого слова. Вот в Царицыне удивятся, слов нет, хавалки от изумления раскроются. Самим оказано высокое доверие. Слышите, вы, — Самим! Гужвинский уже не сомневался, что займет новый свой пост надолго, может быть, до самой своей пенсии.

Он позвонил в администрацию, заказал себе в номер бутылку французского коньяка, закусочку и фрукты и до самого утра пил со своим отражением в зеркале, и, чокаясь с ним, все говорил: «Ваше здоровье, господин генеральный прокурор! Ваше здоровье!» Под утро — Гужвинский мог бы в этом побожиться — изображение начало отвечать ему и даже раньше Гужвинского поднимать рюмку, а еще чуть позже в номер принесли «Руссийскую правду», где кроме двух указов президента Юзбашева оказалась неожиданно большая статья про самого Гужвинского. Читать о себе было очень интересно, многое о самом себе Николай Семенович узнавал впервые из газетного очерка. И уже позже, когда его героический поступок на телевидении начал обрастать деталями и превращаться в легенду, Николай Семенович все реже и реже вспоминал скуластую девчонку, бьющуюся в тесной петле виселицы. При воспоминаниях о ней он испытывал какое-то чувство неловкости и сожаления, какого-то недовольства собой. Если бы господин Гужвинский читал внимательно учебник по психологии, он, несомненно, понял бы, что посещающее его состояние называется стыдом. Но к счастью для юристов страны, да что там мельчить, к счастью для всего общества, господин генеральный прокурор великого государства Руссия, протянувшегося с севера на юг от Мурманска до Новороссийска и с запада на восток от Новгорода до Екатеринбурга, учебников психологии не читал, за поддержанием законности в стране для иных занятий времени у него просто не было.

Царицын, май 1999 года.