Памяти Юрия Нладимировича Никулина,

человека и клоуна

1

Директор цирка печально сказал:

— Вообще-то Милованов — клоун от бога. Ему все удавалось шутя. Есть такие люди: за что они ни берутся, все у них получается, все горит в руках. Сборы он обеспечивал. Клоун для цирка значит многое, хороший клоун — все. Возьмем, к примеру, Енгибарова — вроде все печально, но светло. Такая, знаете ли, печальная усмешка. А люди шли. Да как шли! Я уже не говорю о Карандаше, или, скажем, Никулине с Шуйдиным...

Мы сидели в его кабинете, стены кабинета украшали многочисленные постеры с цирковыми артистами и рекламные афиши, на столе перед директором лежал ворох документов, рядом с черной от времени пепельницей желтела пузом статуэтка Будды.

— А он перед исчезновением ничего не говорил? — поинтересовался я.

Директор взглянул на меня с тоскливым недоумением. Был он стар, серая морщинистая кожа свисала со щек и шеи складками, отчего директор был похож на черепаху Тортилу, какой я ее представлял.

— Уходить он не собирался, — пожал он плечами. — Что он мог говорить?

— А враги у него были? — настойчиво продолжал я расспросы.

Директор подумал.

— Нет, — твердо сказал он. — В цирке, конечно, как в каждом коллективе, есть свои завистники, но Милованов... Близко к себе он никого не подпускал, даже запрещал в гримерную входить без разрешения. Иногда случались у нас... — директор замялся, пытаясь подобрать нужное слово, — скажем, празднования. Но Милованов и здесь старался держаться в стороне. В коллективных мероприятиях он участия не принимал. А знаете, — он вдруг оживился и поднял голову. Взгляд у него был печальным и светлым, как у человека, который в жизни достаточно видел и испытал, но только сейчас сделал какое-то открытие. — Я только сейчас подумал... Я никогда не видел его пьяным. Даже выпившим. Наши артисты и клоуны в частности грешат горячительными напитками, но к Милованову это не относится. И потом... — Директор поднял голову. — Цирк это особый организм. У нас принято радоваться успеху товарища. Это пошло еще с давних пор, цирк, а значит и зарплата артиста, зависит от сборов.

— Жил он где? — поинтересовался я.

— Сами понимаете. — директор выразительно вздохнул. — Это не советское время, сейчас и к работникам цирка отношение несерьезное... Эмилю, правда, номер в «Интуристе» дали, еще кое-кому повезло, но большинство живет на съемных квартирах. Некоторые из них подыскало руководство местного цирка, но Милованов нашел квартиру сам. Впрочем, — встрепенулся он, — я сейчас вызову администратора, у него наверняка будет адрес. Только что он вам даст? Администратор туда наверняка уже ездил и не раз...

Администратор подтвердил:

— Был несколько раз. Однокомнатная квартира, хозяйка сдавала ее в наем, а сама жила у сожителя. Только у меня создалось впечатление. что Милованов там совсем не жил, просто адрес свой обозначил. Все его вещи были в гримерной, а как это — жить на квартире совсем без вещей? Я себе просто не представляю такого!

Судя по ухоженному внешнему виду администратора, ему действительно трудно было представить такое. Он сидел в хорошем костюме темно-синей шерсти, прекрасных полуботинках, да и рубашку носил явно не из тех, что продаются на рыночных лотках. От него несло хорошим парфюмом, я в запахах не особо разбираюсь, но, кажется, одеколончик был «Фаренгейт» или «Ван Мен». Породистое лицо его портили только обвисшие щеки, придающие администратору вид обиженного мопса.

— А что говорит хозяйка квартиры?

— А что она может сказать? — пожал плечами администратор. — Деньги она получила, жилец был тихий, оргий на квартире не устраивал, костров на лоджии не палил... Она-то и видела его два раза. Первый раз — когда договаривались, второй — когда деньги получала. Договор подписали, ключи Милованов получил, деньги ей отдал, а дальше ей какое до него дело? Нет, конечно, лестно, что у тебя в квартире известный артист живет, пусть и клоун...

— Илья Осипович! — укоризненно сказал директор цирка и так вздохнул, что администратор поспешил исправиться.

— Нет, конечно, в смысле сборов с Миловановым редкий коверный мог бы сравниться. Люди на него шли.

— Да что говорить, — уныло сказал директор. — Подпортил он нам выступление. Сорвал два дня, потом мы вызвали Костина из Куйбышева, но разве Костин мог заменить Валентина?

— А с людьми разговаривали? Может, он кому-нибудь что-то говорил?

— Никому он ничего не говорил! — чуть визгливо сказал администратор, и щеки его гневно затряслись. — Бросил все и исчез. А все потому, — обратился он к директору цирка, — что в руках их надо держать и чуть что контрактом по морде бить! Жестче надо с ними, Сергей Аркадьевич, жестче!

Директор только поежился, но ничего не сказал. Похоже, что подобные разговоры велись у них не первый день. Лично мне они ничего не давали, поэтому я поднялся со стула и кивнул директору.

— Будем искать, Сергей Аркадьевич.

— Да уж, — нервно сказал директор. — Вы постарайтесь, все-таки не рядовой униформист пропал, Милованов в цирковом мире величина известная.

Сам я не видел разницы между униформистом и клоуном, пусть даже знаменитым. Обоих я искал бы с одинаковым усердием.

— С вашего разрешения, — сказал я, — пройдусь по цирку, с людьми побеседую. Ведь не может так быть, чтобы никто ничего не знал.

— Если бы знали, — хмыкнул администратор, — то уж нам бы обязательно сказали!

— Может, он еще даст о себе знать, — без особой уверенности сказал я. — Вы уж, пожалуйста, держите меня в курсе происходящего.

— А как же! — жарко выдохнул администратор и директор поддержал его всем своим видом — можете не сомневаться, если Милованов даст о себе знать, сообщим непременно.

Только вот особой уверенности в том, что пропавший клоун даст о себе знать, я в их лицах не увидел.

2

Как вы уже поняли, я работаю в розыске.

Старший лейтенант милиции Кольпинский Игорь Николаевич. Собственно, не обо мне речь. Заявление о пропаже клоуна Милованова поступило в горотдел день назад, я его только утром получил. Начальник розыска сказал — вот разберешься с последним делом и пиши заявление на отпуск. Добрая душа наш Сан Саныч, пропавшего можно всю жизнь искать и не найти. Так что с отпуском у меня была полная неопределенность. Настроения это, разумеется, не прибавляло.

В первый же день я пробил Милованова по изолятору временного содержания, административно задержанным, больницам, моргам и в бюро несчастных случаев по неопознанным трупам и лицам, потерявшим память. Всяко бывает. Разумеется, Милованова там не было, разве что другой фамилией назвался. Только на кой черт ему это надо было? И только выполнив обязательные мероприятия, я поехал в цирк.

В недрах цирка пахло потом, зверями и свежими опилками.

На арене проводили утреннюю тренировку воздушные гимнасты. Сейчас они были не в блистающих костюмах для выступлений, а в рабочих трико. У одной из гимнасток не получалось что-то на трапеции, раз за разом она допускала невидимые моему глазу ошибки. Руководитель труппы, с которым я вел разговор, не выдержал, торопливо извинился и полез в поднебесье, ловко перебирая мускулистыми обнаженными до коленей ногами. Впрочем, ничего нового он мне не сообщил, с таким же успехом я мог поговорить, к примеру, со львом, который лениво дремал в вольере.

Лев зевнул и неторопливо оглядел меня немигающим глазом, словно оценивал на пригодность к столу. И отвернулся с недовольным видом. Не показался я ему.

— Можно еще с униформой поговорить, — подсказал администратор. — Дрессировщики свободны, иллюзиониста, правда, нет, но из его труппы несколько человек я минут пятнадцать назад в буфете видел...

— Хорошо, — согласился я на все сразу.

Администратор убежал куда-то, а вернулся с человеком в синей спецовке. Сослался на занятость и снова убежал, пообещав вернуться к концу нашего разговора.

— Ишь, шарик, — сказал униформист, глядя ему вслед. — А вы к нам по какому вопросу?

— По заявлению о пропаже Милованова, — объяснил я. — Что-нибудь о нем можете рассказать?

— Уважительный мужик, — сказал униформист и вздохнул. У него было вытянутое и изрезанное морщинами лицо, на котором выделялись глаза — потухшие, ничего не выражающие, но иногда вспыхивающие насмешливым светом и вниманием. Такие глаза бывают у уголовников, просидевших на зоне более десяти лет. Чувствовалось, что униформист жизнь понимает. — Всегда поздоровается, обходительный такой. Вот не курит, это да! Сигарету у него стрельнуть нельзя. И к выпивке равнодушен. Но талантище! Правда, мы от его таланта порой плачем. Начнем, к примеру, запутавшиеся канаты распутывать, а он тут как тут — суетится, помогает, и, в конце концов, так все запутает, сам черт не разберет. Публике, оно, конечно, смешно, а ребята на него чуть не матерятся. Но, с другой стороны, Вале цены нет, когда барахло иллюзиониста монтируем. Он со своими репризами весь зал на ушах держит, публика даже не замечает, что на сцене творится. А нам того и надо! Эмиль Эмильевич его очень уважает. А как же! Милованов ему секреты помогает сохранять, это как дважды два!

— Куда он мог уехать? — поинтересовался я.

— Закурить не найдется? — униформист долго разминал сигарету, разглядывая ее прищуренными глазами, потом прикурил от спички, появившейся в его руках прямо из воздуха, пожал плечами: —Да бог его знает! Некуда Милованову ехать было. Он тут при цирке и жил. Сидит вечерами, задумчивый такой, часами в гляделки вот с этим, — он махнул в сторону клетки, в которой тяжело ворочался лев, — игрался...

— Может женщина? — осторожно закинул я удочку.

— Не-е, — униформист выплюнул густой клубок дыма и сипловато засмеялся. — Валя по женщинам не ходок. Администратора нашего видели? Вот он — да! У нашего Осипыча в каждом городе, где цирк выступает на гастролях, любовница, а то и две. Юбки мимо себя не пропустит! А Милованов... Не было у него к этому делу тяги. Он, по-моему, женат-то никогда не был. Холодный человек. У него и руки всегда холодные были, как у покойника. И болел он постоянно, я сам видел, как он таблетки глотал. Маленькие такие, прозрачные, наверное, от сердца.

Беседа с другими униформистами также ничего не дала. Не видел, не знаю, а обо всем остальном я не в курсе. Но все сходились на том, что Милованов был хорошим клоуном, может, лучшим в России — если кураж поймает, весь цирк лежит, изнемогая от хохота. И к работягам относился с уважением и пониманием, не то, что некоторые, которые в разговоре с униформистами губы не переплюнут, разговаривают, понимаешь ли, как с рабами. Униформисты отправились заниматься делом, а я задумчиво смотрел на льва, который в свою очередь внимательно разглядывал меня. За этим занятием меня и застал администратор.

— Ну, нашли в навозной куче жемчужное зерно? — кривя губы в еле заметной усмешке, поинтересовался он. — Если вы хотите поговорить с Эмилем, то поторопитесь — он к вашему губернатору едет, в баньке попариться его пригласили.

Поведение администратора меня стало раздражать. Встречал я таких и не раз. Слишком высокого о себе мнения был этот Илья Осипович. И сильных мира сего любил. Остальных он ни в грош не ставил! Какое мне дело до того, что иллюзионист с нашим губернатором в баньке парится? Пусть хоть с начальником моего управления, мне-то что! Если ты от этого в восторге, то не надо полагать, что и вокруг все ликуют.

— Ладно, — небрежно сказал я. — Пусть парится. Пока обойдемся. А проводите меня, уважаемый Илья Осипович, в гримёрку Милованова. Была ведь у него такая?

Администратор пожевал губы.

Мое поведение он явно не одобрял. Для него областной губернатор был фигурой. И иллюзионист тоже. Подобного отношения к сильным мира сего администратор просто не понимал.

— Если эту конуру можно назвать гримерной, — процедил он. — Скорее ее можно назвать свалкой ненужных предметов. У Милованова, понимаете ли, бзик был такой — он все, что случайно найдет, к себе тащил. Ну и натащил, конечно.

Клоуна он явно не любил и не уважал. Я уже отметил, что в разговоре администратор постоянно говорил о Милованове в прошедшем времени. Зарубочку в памяти я сделал, но прояснять этот момент не торопился — мало ли почему администратор так говорил! Не крючок это был, а подобие крючка, с которого очень легко соскочить, даже не прилагая особых усилий.

И тут я поймал себя на том, что задумчиво гляжу на лениво дремлющего в клетке льва. Не то, чтобы я подозревал льва в каком-то нехорошем поступке, нет конечно. Просто вспомнил слова униформиста, что Милованов часами с хищником переглядывался, и подумал, что был неправ утром, умей лев разговаривать, он бы мне куда больше людей рассказал.

— Ну, — нетерпеливо поинтересовался администратор. — Пойдем конуру Милованова смотреть, или вы уже раздумали?

3

Против ожидания, вызванного словами администратора, в гримерке меня встретил относительный порядок. Ничего особенного в комнате не было — стол, пара стульев, подобие трельяжа над столом. В углу желтел небольшой деревянный шкаф для одежды, типа «Гей, славяне!». Рядом сиротливо притулилась раскладушка с брошенным на нее спальным мешком синего цвета.

На столе небрежно лежали нелепая шляпа, несколько париков и очки с приклеенным к ним красным картофелеобразным носом.

В ящиках стола ничего не было.

В шкафу висело несколько костюмов и рубашек. Стопочка белья была аккуратно выложена на полку. Ниже стояли башмаки с задранными носами, явно предназначенные для выступлений на арене. Рядом со шкафом, чуть прикрытый раскладушкой, из-за чего я его не сразу заметил, стоял большой ободранный чемодан. В самом углу притаился железный рыцарь. Не сам конечно, его доспехи. Но и это впечатляло.

— Вот так он и жил, — не скрывая пренебрежения, сказал Илья Осипович, вставший в дверях и не изъявлявший желания проходить дальше. — Ну, вот вы скажите, может так жить нормальный человек?

На мой взгляд, нормальный человек мог жить по всякому — на то он и человек. Но вслух я, разумеется, ничего не сказал, а поднатужился и выволок из угла чемодан. Изнутри чемодан распирало, видно было, что забит он под завязку, иначе говоря, его с трудом закрыли на замки. Едва я поставил чемодан на стол, как замки не выдержали, крышка чемодана откинулась, и из чемодана полезли разнообразные предметы, не выдержавшие тесноты. Чего в этом обшарпанном кожаном чудовище только не было! Упруго выскочил и, подпрыгивая, покатился по полу потертый разноцветный мячик, высунул разинутую пасть длинный резиновый крокодил, скользнули в стороны силиконовые змейки, загремел потревоженный барабан, испуганно мяукнула детская кукла, и еще много чего я увидел в этом чемодане того, что, на мой взгляд, совершенно не вязалось с цирком.

— Вот видите, — нервно сказал администратор. — Настоящий старьевщик. Ну на кой ему этот хлам?

— Может реквизит? — неуверенно предположил я.

— Реквизит! — с выражением сказал администратор, и лицо у него стало кислым и неприятным. — Это не реквизит. Вот у Эмиля Эмильевича — да, реквизит. А Милованову все равно было с чем выступать. Он перед прошлым выступлением на рынке был, так ему там кулек яблок подарили. Вот с ним он на арену и вышел. Зрителей дразнить. Но у него и в самом деле смешно получалось. А в конце выступления все яблоки детворе раздал, руководству цирка даже по яблочку не оставил! Да что — руководству, себе ничего не оставил, прямо Ленин какой-то — все детям, все в детские дома...

На мой взгляд, история с яблоками характеризовала клоуна Милованова исключительно с положительной стороны. Администратор считал иначе, но именно в тот момент, когда он принялся развивать свою мысль, я увидел в чемодане небольшую черную коробку. В коробке оказались полиэтиленовые ленты с уложенными в кармашки полупрозрачными кристаллами, в которых темнело содержимое.

— А что, Милованов радиоэлектроникой интересовался? — спросил я, с любопытством проглядывая ленты.

— Вы скажете. — ухмыльнулся администратор. — У этого Милованова образование не больше семи классов было, да и те, судя но всему, коридорные.

Нет, одно время, я помню, он точно увлекался, все чего-то паял, даже паяльник меня просил специальный купить. А потом охладел, да... Забросил это дело. Понял, наверное, что не по его мозгам. Это вам не публику смешить, здесь знания нужны!

— Не знаю, не знаю, — засомневался я. — Мне кажется, для того, чтобы публику смешить, как раз мозги и нужны. А скажите, Илья Осипович, Милованов давно в цирке?

Администратор задумался.

— Лет пять, — сказал он. — Сокольтредер еще не пришел, Гусятников был директором, вот он его откуда-то и вытащил на свет божий. А у Милованова все пошло. Нет, вы не подумайте, я его уважал, людей Валентин заводил, он вообще любимцем публики был...

— Ладно, — я поставил раскрытый чемодан на пол, смахнул в него высыпавшиеся предметы и достал из папки чистые листы и копирку. — Пригласите двух работников, акт выемки оформить надо.

Администратор не спешил.

— А что это? — он обоими своими подбородками показал на полиэтиленовые ленты — Может, что ценное? Милованов вернется, а вы изъяли...

— Вот вернется, — объяснил я, — так я ему все и верну, Илья Осипович. Приглашайте людей.

4

Возвратившись на работу, я сразу набросал запрос и направил содержимое одного из пакетов ленты в ЭКО. Я сам не сомневался в том, что это такое. И, признаться, обнаруженное меня крепко озадачивало. А заодно переводило исчезновение клоуна Милованова в иной разряд происшествий. А главное — придавало его исчезновению криминальный опенок.

Покончив с этим, я отстучал одним пальцем на пишущей машинке несколько запросов по розыску клоуна. Пообедав в столовой управления, я снова отправился в цирк, благо располагался он почти рядом с управлением.

Иллюзиониста, разумеется, не было. До вечернего представления оставалось более шести часов, и думаю, что иллюзионист вместе с губернатором и его присными нежился в сауне и вкушал гастрономические дары где-нибудь на закрытой дачке. Беседы с его ассистентками оставили приятное впечатление, но каких-либо конкретных результатов не дали. Ассистентки оказались как на подбор блондинками, мило щебетали и улыбались, демонстрировали ножки (надо сказать очень и очень неплохие), говорили, как и полагается блондинкам, разные глупости, и только одна из них не попросила меня показать ей пистолет.

— Бука, — сказала длинноногая ассистентка иллюзиониста по имени Света. — Идет, не улыбнется. Я уже думала, мама дорогая, ужас какой, педик у нас в коллективе! Так он и на мальчиков не смотрит, представляете? — и она очаровательно улыбнулась, мимолетно и профессионально поправив прическу. — А вы тоже на девочек внимания не обращаете или как?

На контакт она шла охотно, только вот связываться с ней было чревато неприятностями, да и пример недавнего прошлого меня останавливал — неудачный роман с секретаршей нашего генерала до сих пор в управлении очень живо обсуждался. Поэтому я постарался свести все к активному легкому флирту, когда обе стороны понимают, что друг другу нравятся, не скрывают этого, но по определенным житейским причинам чувству полностью отдаться не могут. Света казалась несколько разочарованной, хотя на посулы и намеки на ближайшее будущее я не скупился.

— Валентин Анатольевич с кем-нибудь в цирке дружил? — поинтересовался я. — Может, к нему в цирк друзья приходили?

— Контрамарки он брал, — наморщила чистый лобик Света и сделала большие глаза. — Только все детворе раздавал. Ой, вы знаете, он даже билеты им покупал, на свои собственные. Я только сейчас подумала — может он педофил?

Так! Еще одна версия нарисовалась. И надо сказать не совсем беспочвенная — на женщин и девушек Милованов внимания не обращал, мужики его тоже не трогали, и что же тогда остается? Каким образом он подавлял свою сексуальность?

— А из мужиков к нему никто не приходил, — продолжала откровенничать Света. — Был один недавно, бородатый такой и с лысиной. Милованов его Игорем Сергеевичем звал.— Она вдруг хихикнула. — А Игорь Сергеевич его почему-то сынком называл. Я еще подумала — не фига себе, сынок! Чуть ли не старше папочки.

— И о чем они разговаривали? — уже не сомневаясь, что Света подслушивала, поинтересовался я.

— А-а, — махнула она рукой, — лабуду всякую гнали. Милованов спросил, как там Фред какой-то. А этот Игорь Сергеевич сказал, что Фред по-прежнему все забывает. Валентин Анатольич сказал, чтоб Фреду привет передавали. А Игорь Сергеевич махнул рукой и сказал, что тот все равно забудет. Потом он интересовался, как Милованову в цирке, среди людей. Валентин Анатольич сказал, что все нормально, ожидал худшего. Потом они опять заговорили про институт, но я уже не слушала, — Светочка тихо засмеялась. — Потом этот самый Игорь Сергеевич поинтересовался, разобрался ли Милованов в причинах, порождающих смех. Милованов сказал, что люди смеются, только он не понимает, почему. А Игорь Сергеевич ему сказал: не расстраивайся, к концу срока поймешь, мол, все понимают, когда приходит срок.

— Давно это было? — спросил я.

Светочка перекинула одну ногу на другую, но так неторопливо, что на мгновение я увидел ее ажурные трусики. А она снова захихикала, довольная тем, что смутила меня.

— Так за неделю до того, как Милованов пропал, — сказал она и задумалась: — А может быть раньше?

— А игрушками электронными он когда-нибудь интересовался? — заговорщицки спросил я. Такой прием обычно действует, когда контакт налажен. Сработал он и на этот раз.

— Знаешь, Игорек, — неожиданно перешла Света на «ты» и, привстав со стула, приблизила губы к моему уху. — Чем-то он занимался. У него две силиконовых змеи было, он их специально в Праге покупал для новой репризы. Так вот, не знаю, кто ему их переделал, может и сам, но двигались они как живые. Даже оторопь брала. Эмиль Эмильевич их посмотрел и говорит Валентину Анатольичу: дай, мол, на несколько дней, я специалистам покажу. А Валентин Анатольич ему их не дал. Вежливо так, но все же отказал. И правильно — что к Эмилю в руки попало, для другого, считай, точно пропало. И собачка у него была как живая, только ее наш дрессировщик в клочья разорвал. Видите ли, зверей она его нервировала! Ой, а Валентин Анатольич так расстроился, даже похороны собачке в парке устроил.

— Они что, в ссоре были? — насторожился я.

— Да какой там в ссоре! — махнула рукой Света. — Просто Рудольф с бодуна был, не похмелился вовремя, вот и психовал. Он всегда как перепьет, на следующий день на окружающих гавкает. Натура такая.

5

Дрессировщик хищных зверей Рудольф Сланский был долговязым худым человеком с костлявым лицом и блудливо бегающим взглядом. Фигурой он напоминал вопросительный знак. И одежда на нем висела словно на манекене. Не тянул он на дрессировщика, скорее похож был на сторожа, охраняющего зверей.

— Ну и что? — спокойно поинтересовался он и закинул ногу на ноту. Мне даже стук послышался, словно его мослы, обтянутые брюками, столкнулись. Да, это была не Светочка! — Цена этой собачке полтинник в «Детском мире». И потом, я же ему возместил ущерб! Насколько мне известно, никаких претензий Милованов ко мне не имел. Не тем занимаетесь, старший лейтенант, не тем. Вы клоуна ищите, а не копайтесь в чужом белье.

-— Спасибо за совет, — сухо сказал я и поинтересовался. — Вы всегда так относитесь к чужим вещам?

— У меня звери! — неожиданно вспылил Сланский. — Вы не знаете, что это за существа. Они так капризны, так чутко реагируют на любые внешние раздражители. А собачка эта лаяла слишком громко. Она могла возбудить в хищниках инстинкты. А вы когда-нибудь выходили на манеж с возбужденными зверьми? Нет? Счастливый человек. А меня эти самые звери в Вологде... — и он засучил рукав, чтобы я мог полюбоваться шрамами на его руке.

Шрамы впечатляли.

— А Милованов как отреагировал?

— Правильно, — отрезал Сланский. — Правильно отреагировал.

— Брешет, — сказал старый униформист, с которым я встретился сразу после опроса Сланского. — Расстроен был Анатольич до невозможности, хотя виду не подавал. Взял останки собачки, держит в руках, а потом вдруг сказал слова, которых век не забуду. Эх, говорит, единственного друга лишился! Похороны этой собачке в парке устроил, даром, что механическая. Нам литр поставил, чтобы, значит, помянули. Я же говорю, хороший человек. А этот Сланский зверье свое не любит. Видели бы вы, как он с ними обращается. Хлещет бичом почем зря! — и униформист не удержался, ввернул в свою речь такой оборот, что я даже писать на мгновение бросил и подумал, что нашему генералу еще учиться и учиться выражать свои мысли ненормативной лексикой.

— А что он с собачкой сделал? Почему она так звонко лаяла?

Униформист пожал плечами.

— Да кто ж его знает. Обычная игрушка, сам видел — в «Детском мире» такие продаются. Только у Анатольича она не только лаяла, бегала за ним как привязанная. Но я не про нее, я про Сланского хочу сказать. Вы посмотрите повнимательнее, он мясо, которым хищников кормят, на сторону продает. Сам видел, как к нему люди приходят с пустыми руками, а уходят со свертками.

— Это не ко мне, это вам в ОБЭП надо обращаться, — я заглянул в бумаги. — А вот его недавно посещал э-э-э некто Игорь Сергеевич. Вы его видели?

Униформист прикрыл глаза.

— Точно! — радостно сказал он. — Было такое недели полторы назад. Так это его родственник. Лысенький такой и с бородкой. На Ленина смахивал. Он и меня спрашивал, как Анатольича найти. Мол, родственник, несколько лет не виделись. Я видел, как они встретились — похоже, и в самом деле родственники. Не поверите, впервые видел, как Милованов обрадовался. А потом они в гримерку миловановскую ушли. А что?

— Да ничего, — сказал я. — Человек пропал. Приходится каждую мелочь считать. Вдруг пригодится.

— Вы еще учтите, — сказал униформист. — У них с Рудольфом давно нелады были. Рудольф на Анатольича однажды так разозлился, просто смотреть страшно было, как он пеной исходил.

— А что случилось? — поднял я глаза. Это уже и в самом деле заслуживало внимания.

— Так смех и грех! — ухмыльнулся униформист. — Валентин в клетке со львом заночевал. Рудольф приходит, а Милованов в клетке сидит и льва по гриве треплет. Жалеет, значит. Нет, конечно, Рудольфа тоже можно понять. Случись что, кому за последствия отвечать? Рудольфу отвечать, звери-то его! Ну, он на Милованове и оторвался!

— А что Милованов?

— Да нормально все. Начал из клетки выходить, так лев его лапами охватил, бережно так, словно выпускать не хотел. Рудольф на Милованова орет, кричит «Я за тебя под суд не пойду!», смотреть на него страшно было. А Милованов ему — кормить надо, мол, зверя. Смотри, как исхудал, ребра под шкурой прощупываются. Тогда Рудольф ему говорит, не лезь не в свое дело. Я же тебя не учу на сцене кривляться и на венике играть, вот и ты меня не учи!

— И чем дело кончилось?

Униформист пожал плечами.

— А чем оно могло кончиться? Пришел директор и всех помирил. Милованову тогда выговор в приказе по цирку объявили.

Ассистент дрессировщика по имени Андрей говорил много, но бестолково. Мне показалось, что он что-то не договаривает, но ощущения к делу не пришьешь.

Две гимнастки из аттракциона «Небесные ласточки» явились полной противоположностью блондинкам иллюзиониста. Одна из них была жгучей брюнеткой с отточенной тренировками фигуркой и умным выразительным лицом, вторая — рыженькая и вся какая-то собранная, словно постоянно готовилась к какому-то невероятному прыжку. Фигуркой она не уступала подруге. Брюнетку звали Инной, рыженькую — Аллой. Говорили они неторопливо, расчетливо, взвешивая слова. Умные и наблюдательные. Из таких получаются хорошие очевидцы. Если уж они чего видели, то расскажут обстоятельно, в деталях, не фантазируя и не добавляя от себя.

К сожалению, добавить что-то полезное розыску гимнастки не могли.

Так, штрихи. Инна вдруг вспомнила, как однажды Милованов во время выступления вдруг выскочил на арену, вроде бы подурачиться. Выскочил он за мгновение до того, как Алла сорвалась с трапеции. Работали без предохранительных лонж, поэтому ничего хорошего девушке это не сулило. Все растерялись, и только Милованов со своими дурацкими смешками и ужимками оказался в нужный момент в нужном месте и принял падающую девушку на себя. Алла даже не успела испугаться. Милованов получил серьезный ушиб, но за кулисы ушкандылял сам и от помощи врачей наотрез отказался, героически продолжив выступление. И выступал, между прочим, не хуже обычного, публика ему аплодировала, дай бог каждому такие аплодисменты за свое выступление получать!

— Валентин Анатольевич был рыцарем, — сказала Алла. — Поможет если что, дорогу всегда уступит. Да что там говорить — последнее отдаст! Таких больше в цирке не осталось. Разве что в прежние времена можно было отыскать... А теперь народ пошел — так и норовят напакостить. Недавно зачем-то топор, что на противопожарном щите висел, медом измазали...

— Каким медом? — не понял я.

— Липовым, наверное, — усмехнулась краешками губ Алла. — Это не меня надо спрашивать, а тех шутников, что топор испачкали. Пожарник матерился... На весь цирк слышно было!

Последним в этот день у меня был иллюзионист Эмиль Эмильевич Блез. Личность известная, и не только у нас в России. Представления его подавляли роскошью и мастерством. Многие номера ему достались по наследству — и папа, и дедушка, и прадедушка Эмиля Эмильевича были иллюзионистами и передавали свои секреты сыновьям. И все они звались Эмилями Эмильевичами. Не знаю, какую фамилию они на самом деле носили, но сценический псевдоним впечатлял. «На арене — Эмиль Блез!» — торжественно объявлял очередной инспектор манежа, и на сцену выбегали длинноногие блондинки с одинаковыми улыбами на накрашенных губах. И начиналось действо, которое завораживало зал и вызывало шумные аплодисменты зрителей.

Сейчас Эмиль Эмильевич сидел напротив меня — сытенький, кругленький, еще отходящий от сауны и шашлычков под хороший коньячок, которым он лакомился у губернатора. И на меня Эмиль Эмильевич смотрел благожелательно и с любопытством, словно незнакомую козявку в лупу разглядывал.

— Спрашивайте, — тонким голосом предложил иллюзионист.

6

Милованов был клоуном от Бога.

Все у него получалось шутя. Дан был человеку дар импровизатора — на арене он мог работать с любым предметом и даже без предметов, публика его все равно хорошо принимала. Спасала трогательная внешность и какая-то нереальная отстраненность от того, что он делает. Милованов мог взять любой предмет: метлу, которой униформисты подметали арену, резиновый мячик, губную гармошку, простую шляпу —и все равно у него выходила реприза. Особо трогательно у него получалась реприза «Хвост». Выскочив на арену, клоун обнаруживал, что у него вырос большой лохматый хвост. Поначалу он пугался, потом пытался отрубить хвост огромным ржавым топором, но потом смирялся с ним. А хвост начинал себя вести. Инспектора манежа он, например, встречал умильным подергиванием, при виде хищников обретал героическую стойкость, выражал полное непонимание происходящего, обращаясь в вопросительный знак, поджимался при виде директора цирка или властного зрителя, заинтересовано поднимался и начинал вертеться, едва клоун подходил к симпатичной зрительнице. Клоун сначала уговаривал хвост не позорить своего обладателя, потом начинал угрожать ему, и все это происходило под непрерывный смех публики. Наконец клоун принимался совестить хвост, который при каждом упреке испуганно и поджимался все больше и больше, становился меньше. Наконец, победивший хвостовладелец добивался того, что хвост вообще исчезал. Гордый одержанной победой, клоун покидал арену, и в это время хвост появлялся снова и, пока ничего не подозревающий клоун шествовал через арену, вытягивался до неимоверной длины и полз в противоположную сторону. Добравшись до симпатичной зрительницы, хвост овивал ее и приникал к уху, словно шепча ей что-то заветное. Клоун оборачивался, видел хвост, отрывал его от основания и убегал с арены. У Милованова это получалось особо хорошо, благодаря его простоватому лицу и отсутствию какой-либо игры лицом или голосом. Принимали его очень хорошо.

Наверное, Милованов мог стать первым клоуном России, но его губила стеснительность и неумение подать себя начальству.

— Так вот, — заключил Эмиль Эмильевич, — клоун подобен чайнику. Бывают начищенные и красивые электрочайники, бывают чайники новые и разноцветные, а бывают обшарпанные, с едва держащейся ручкой и подтекающим носиком. Но вскипятить воду можно в любом. Милованов был из последних. Обладая способностями и талантом, Валентин не имел того, что называется респектабельностью. А это, смею заметить, вещь для циркового артиста немаловажная. Цирковой актер держится на респектабельности и способности поймать кураж.

У клоуна люди смеются либо над самим клоуном, либо над соседским окружением, либо над обстоятельствами, которые окружают клоуна на арене. Лишь немногие могли заставить зрителей смеяться над собой.

— Похоже, вы его не слишком любите, — сказал я.

Эмиль Эмильевич пожал плечами.

— А он не девушка, чтобы его любить, — сказал иллюзионист. — Вы слишком многого от меня хотите. Я Валентина уважаю. Циркач он настоящий. Ему бы самоуважения немного, цены бы парню не было.

Да, с неожиданным раздражением подумал я, вам, Эмиль Эмильевич самоуважения не занимать. Слишком уж вы себя любите, чтобы выплеснуть хоть капельку этой любви на других. Но вслух я, конечно, ничего не сказал. Он с губернаторами в бане парится, в случае обиды найдет, кому ее высказать. А мне неприятности не нужны, у меня их в последнее время и так через край.

— У вас все? — поинтересовался иллюзионист. — Я могу быть свободен?

— Бог с вами, Эмиль Эмильевич, — все-таки не удержался я от шпильки. — Я вас свободы не лишал. Если вспомните что-нибудь важное, не стесняйтесь, подходите.

— Обязательно, — сказал иллюзионист. — Контромарочку на выступление не желаете? У нас неплохая программа. Люди хвалят. И вашему губернатору очень поправилась. Можете даже со своей девушкой прийти.

Девушки у меня не было, разве что генерала на выступление пригласить.

7

На то и щука в речке, чтобы карась не дремал.

На третий день работы он меня и вызвал, генерал Провоторов. Я сразу почуял, чем будущее пахнет. Редко начальство розыскников пред свои светлые очи вызывает, обычно действует через начальников отделов. Но тут, видимо, и другой фактор сработал — захотелось Провоторову еще раз нахала увидеть, дерзнувшего на его секретаршу посягнуть.

— Ну что у тебя? — нетерпеливо сказал генерал, едва я доложился. — Ты учти, мне уже из администрации области звонили. Мне на них, конечно, начхать и растереть. А если из Москвы звонить начнут?

Лично мне все эти звонки, как антиблошиный ошейник домашнему коту. Но генерал смотрел на меня с надеждой, поэтому я поспешил ввести его в курс кое-каких моментов из цирковой жизни.

Версий у меня было несколько.

Первой шла версия о конфликте внутри циркового коллектива.

А что?

Вполне мог его по темечку треснуть либо администратор, либо кто-то из работников цирка. Скажем, с администратором поспорил или со Сланским общего языка не нашел. Увидел, как этот Сланский мясо из рациона хищников налево загоняет, ляпнул что-то сгоряча и получил по темечку. А что? Вполне реальная вещь! На моей памяти и за меньшее людей убивали.

Вполне возможно, Милованов стал жертвой уличного преступления. Правда, в таком случае неясно, куда делся труп. Уличные грабители жертву прятать не стали бы, не так воспитаны, да и времени у них на это обычно не бывает. Скорее, можно было представить, как этот Сланский тело запихивает в клетку со зверями, чтобы возместить им украденный провиант и достойное питание обеспечить.

Ну и эта его странная любовь к детворе. Глупости, конечно, я в подобное не верил, но все-таки сомнения свои выложил.

Генерал недовольно поморщился.

— Бред пьяной блондинки. Ладно, ты хорошо мне раскладываешь, — перебил мои соображения он. — А ты не можешь предположить, что надоело все мужику, бросил он все дела и уехал, куда глаза глядят? Родственники у него есть?

— В личном деле информации нет, — вздохнул я. — Но мог он, конечно, товарищ генерал, на все болт забить и махнуть куда-нибудь к знакомым.

Это я для очистки совести сказал. Думается, за время цирковой жизни у Милованова достаточно друзей и знакомых появилось. Только кое-что этой радужной версии противоречило. Но всего я генералу говорить не стал, нечего начальство зря обнадеживать.

— Ясно, — подвел итог начальник управления. — Ничего у тебя нет. Точнее — хрен да маненько. И что ты собираешься предпринять? Кстати, тут Гладышев заходил, что-то про твой отпуск болтал. В отпуск-то хочешь?

Если начальство об отпуске заговорило, значит, дело совсем паршиво обстояло. Начальство обычно в дрессировке подчиненных использует метод кнута и пряника. В нашем случае отпуск был тем пряником, которым пытались меня приободрить и к активным действиям подвигнуть.

Генерал посидел немного в своем кресле, потом встал, подошел к окну и принялся заинтересованно смотреть на улицу, словно рядом с управлением клоун Милованов крутился.

— Губернатор звонил, — не оборачиваясь, сказал он. — Спрашивает что да как. Я ему сказал, что самого опытного человека на розыск поставили. Ощущаешь, как тебя начальство ценит?

Я промолчал.

— Это тебе не секретарш своего начальника валять, — не дождавшись ответа, сказал генерал. — Тут тебе придется из шкуры вылезть, понимаешь?

— Да я и так кружусь аки пчелка, — пробормотал я, но генерал услышал.

— А это твое дело, — сказал он. — Только мне уже и из федерального округа звонили. И потом... Что ты за хреновину сегодня в ЭКО сдал? Она какое-то отношение к пропавшему Милованову имеет?

Вот и сохрани что-нибудь в тайне! Друзья-товарищи, камрады по работе заложат!

— Да нашел я в чемодане у Милованова кое-что из электроники. — признался я. — Но рано об этом говорить, найти-то я нашел, да сам не знаю что.

Генерал вернулся к столу.

— А это ты не мне объяснять будешь. Акопов из ЭКО уже два раза прибегал, тебя спрашивал. Так что ты там нашел, Игорь?

Любопытство начальства необходимо удовлетворять. Начальство не из праздного любопытства спрашивает. Особенно если смежники заинтересовались. Поэтому я темнить не стал.

— Чипы я у него нашел, — сказал я. — Сорок штук. Вот вы скажите, для чего клоуну чипы?

— Буду я над этим голову ломать, — качнул головой генерал. — Ты лучше скажи, где сам клоун? Свободен пока.

Я встал и двинулся к двери.

— Акопову-то позвони, — подсказал мне в спину генерал. — Волнуется парень!

Вернувшись в кабинет, я сел за телефон.

Начальник подразделения «К» ЭКО УВД Акопов был мне знаком. А как же! Мы ведь розыском занимаемся, иногда приходится радиозакладки ставить в нужных местах, тут уж без ребят Акопова не обойтись.

Акопов был на месте.

— Ага, — довольно сказал он. — А я тебя весь день ищу. Где ты пропадаешь?

— Я не пропадаю, — сказал я. — Я делом в отличие от некоторых начальников занимаюсь.

— А начальник, значит, штаны в кресле протирает, — сообразил Акопов. — Ладно, учтем. Ну и что ты мне скажешь? Откуда ты эту гадость в ЭКО приволок?

— Я же клоуна Милованова ищу, — сообщил я. — Слыхал про такого? Вот у него в гримерке и нашел. А что, ценные вещицы?

— Игорек, — сипло выдохнул Герольд Амбарцумович в трубку. — В том-то и дело, что таких вещей в свободной продаже нет. Их вообще нет, понял?

— Ну как же, — возразил я. — У меня таких вещичек сорок штук. Одна к одной.

На том конце трубки замолчали.

— Сколько? — изменившимся голосом переспросил Акопов.

— Сорок штук, — сказал я, машинально перебирая пластиковые ленты с загадочным содержимым.

— Врешь! — неуверенно предположил Акопов. — Ладно, Игорек, не шути так со старым больным человеком. Ты ведь не хочешь, чтобы меня инсульт разбил?

— А ты приходи, — предложил я. — Сам увидишь и посчитаешь. Заодно и подробности сообщишь.

Хотя кабинеты подразделения «К» находятся в соседнем крыле, никогда бы не поверил, что можно так стремительно прибежать на зов. Не успел я сейф открыть и положить туда взятые за день объяснения, как дверь в кабинет распахнулась, и на пороге появился взъерошенный Акопов.

— Пошутил? — в карьер поинтересовался он.

— Как же, — мрачно вздохнул я. — Нет у меня времени для шуток. Можешь полюбоваться.

И выложил перед Акоповым ленты с чипами.

Акопов схватил одну из них, просмотрел содержимое кармашков, положил ленту на стол и непонятно протянул:

— Дела-а...

8

Как я понял из рассказа Акопова, чипы, найденные у Милованова в чемодане, являлись артефактом. Вот они есть, но быть их не должно. И дело не в том, что наша промышленность еще не достигла таких высот, чтобы подобные чипы производить. Их никто на Земле не достиг. Ни японцы с их хваленой радиоэлектронной промышленностью, ни американцы с их Кремниевой долиной. Что такое чип?

ЧИП, или интегральная схема, — миниатюрное электронное устройство определенного функционального назначения. Представляет собой интегральную схему, нанесенную на полупроводниковый кристалл. Иначе говоря, это — микроэлектронное изделие окончательной или промежуточной формы, предназначенное для выполнения функций электронной схемы. Различаются они по количеству элементов, нанесенных на кристалл.

В нашем случае мы имели чип, представляющий собой гибрид процессора, памяти и совсем неизвестных схем, дающих возможность чипу выполнять непонятные функции.

Наши орлы, получив от меня чип, отправили его в один из НИИ и получили стремительный и ошеломляющий ответ: такого чипа в природе не существует, артефакт был представлен для экспертизы, потому что на Земле его изготовить крайне затруднительно как раз вследствие его многофункциональности. Слишком много элементов следовало нанести на кристалл.

— Теперь понимаешь, почему я тебя искал? — вздохнул Акопов. — Процессор с частотой в три терагерца и память более пяти терабайт. Плюс совсем неведомые функции...

Некоторое время я размышлял над его словами. Я, конечно, в технике ни уха ни рыла, но тут я на интонацию Акопова ориентировался.

— Это что же получается? — вслух подумал я. — Значит, Милованов и не Милованов вовсе? Выходит, он — оттуда? — я ткнул пальцем в потолок.

Не знаю, что именно подумал Акопов, только он сразу же возразил:

— Ну, почему именно оттуда? Вполне возможно земное происхождение всей этой дряни. Если такие чипы не производят, то это еще не значит, что их вообще не может быть. Кто-то всегда бывает первым.

— Сорок штук, — напомнил я. — Это уже промышленным изготовлением пахнет. А ты сам говоришь, что у нас этого не могут.

— Значит, могут у них, — наставительно сказал Акопов и ткнул пальцем куда-то за свое плечо. — Как они у Милованова оказались?

— Тогда получается, что клоун ваш клиент? — со слабой надеждой поинтересовался я.

Нет, теперь и в самом деле что-то прояснилось.

Да за такие чипы не только убить могут, не знаю, что могут сделать. Только что же это получается? Если на Земле промышленность не достигла уровня, чтобы подобные штучки готовить, то откуда они? В инопланетян я не верил. Только у них и забот, чтобы собственную продукцию через клоунов на Земле распространять! Сам Милованов изготовить их в кустарных условиях не мог. Следовательно, ему эти чины передал кто-то. Кто? Да кто угодно! Теперь совсем в ином свете выглядел визит неведомого Игоря Сергеевича в цирк. Точно, с него и надо начинать. А заодно следует выяснить, где находится бывший директор цирка Гусятников, при котором Милованов пришел в цирк...

— Задумался? — с некоторым сочувствием поинтересовался Акопов. — Это хорошо. А вот чипы я с твоего разрешения...

— Ну, нет, — решительно отказал я. — Значит, пойди туда не знаю куда — это Кольпинский. А артефакты и все приятности, которые с ними связаны, орлы из отдела «К»? Не пойдет, Геральд Амбарцунович. Вы уж позвольте мне довести дело до конца.

— А я что? — с видимой неохотой согласился Акопов. — Я ничего. Занимайся на здоровье, только вот продукт неведомой электронной индустрии в сейф убери. Постараюсь тебе Игоря Сергеевича найти. А как же! Поможем, чем можем

— Вы поможете, — ухмыльнулся я. — Опомниться не успеешь, как из нормального мента «оборотня в погонах» сделаете и в службу собственной безопасности сдадите!

— Это не к нам, — возразил Акопов. — Мы только прослушиваем. А с этим — в прокуратуру и свободную прессу. Ярлыки они развешивают.

Он ушел, а я еще долго сидел за столом, задумчиво перебирая полиэтиленовые ленты с чипами. Похоже, влез я куда-то, и теперь у меня только один выход: распутать все и найти Милованова, живой он или мертвый. Только вот чипы меня немного смущали. Цену им я не знал, но догадывался, что они очень немалых денег стоят. В свете этого, мой сейф, который представлял собой обычный железный ящик, выполненный из пятимиллиметрового стального листа и с простейшим английским замком, не казался таким уж надежным хранилищем. Я подумал еще немного, потом сгреб чипы, уложил их в большой конверт для почты и спустился в подвал. Заведующая складом паспортного отдела УВД Аллочка Григорьева была еще на месте, но собиралась домой — сумочка ее стояла на столике, а сама Аллочка наводила красоту перед зеркалом.

— Аллочка, солнышко, здравствуй! — обратился я к ней.

— Чего тебе, Кольпинский? — она недоверчиво поджала губки. — Что-то ты сегодня ласковый. Чего просить хочешь?

— Пусть вот этот конвертик у тебя в сейфе полежит, — я протянул ей конверт. — Твои сейфы понадежнее наших будут.

— Чего у тебя там? — она повертела конверт. — Не доллары, полученные неправедным путем?

— Аллочка, ты меня с уполномоченным отдела экономической безопасности путаешь. Это у них доллары, а у нас сплошные финские ножи. Вещдоки там очень важные, пусть у тебя полежат, я и нервничать не буду.

— Письма своей мымры от генерала прячешь? — хихикнула Алла и, открыв сейф, в котором хранились паспорта, сунула его в отдел для документов. — Так бы и сказал!

— От тебя ничего не скроешь, — вздохнул я. — Тебе бы в контрразведке работать.

Она заперла сейф на ключ.

— Нет, Кольпинский, — повернулась она ко мне, — не понимаю, что ты нашел в этой рыжей стерве. Пригласил бы меня в кафе.

— А муж твой не будет возражать? — улыбнулся я.

— Муж, объелся груш, — вздохнула Аллочка.

— А порочащих связей не боишься? — опять сказал я. — Я ведь сейчас аморальный тип в глазах генерала и мужчин нашего управления.

Аллочка улыбнулась.

— Ну, это вроде знака качества. Женщины всегда на такое клюют. Так как насчет кафе? Слабо?

— Можно и в кафе, — согласился я. — О! Алла, ты цирк любишь?

9

Гусятникова я нашел быстро.

Отставной директор цирка жил в 4-м микрорайоне в уютном частном доме, густо обсаженном деревьями. Судя по тому, что во дворе росло, землю Гусятников любил — от калитки к дому тянулась тенистая аллея, обсаженная виноградом, фруктовые деревья зеленели, над цветущими кустами клубники жужжали пчелки, и вообще во дворе стояла ленивая дремота, словно время здесь загустело и текло медленно-медленно. Пахло свежескошенной травой и навозом.

Александр Васильевич Гусятников был крепким семидесятилетним стариканом. В майке и синих тренировочных штанах он копался у дерева, собирая червей в жестяную банку. Не иначе как на рыбалку собрался.

— Добрый день, Александр Васильевич, — поздоровался я.

Гусятников поднял голову, посмотрел на меня и снова взялся за лопату.

— Я из милиции, — я потянул на ходу удостоверение из кармана.

Удостоверение Гусятников читал вдумчиво и внимательно, даже мою физиономию с фотографией сличил.

— Чем обязан? — он вернул мне удостоверение и с огорчением посмотрел на свои руки, испачканные в земле.

Коротко я объяснил ему причину своего появления.

— Милованов, — повторил Гусятников. — А когда, извините, он пропал?

— Неделю назад.

— Ага, — повторил бывший директор цирка, словно что-то прикидывал. — И чем же я могу вам помочь?

— Расскажите, как Милованов в цирк пришел, — попросил я.

Гусятников вытер руки о штаны, поднял с земли банку с червями и неторопливо пошел к дому. Около дома зеленела увитая плющом беседка. В беседке стояли столик и несколько стульев.

— Пивка? — спросил он, не оборачиваясь.

— Я на работе, — отказался я.

— Работа не волк, — возразил директор. — Садитесь к столу, Игорь Николаевич. Разговор у нас будет долгий. — Он прошел в дом и вернулся оттуда с двумя запотевшими бутылками. — Жена к сестре поехала, вот и наслаждаюсь свободой. Гоняет она меня за пиво.

Говоря это, он ловко открыл друг о друга бутылки и налил пиво в высокие стаканы. Пиво так пышно пенилось, выпуская шипучие пузырьки, так янтарно светилось на солнце, что я невольно облизал губы.

— Годится, — удовлетворенно сказал Гусятников и поднял свой стакан. — Ну, за милицию!

— За цирк, — дипломатично отозвался я, поднимая свой.

Гусятников аккуратно ополовинил стакан и поставил его на стол. Обеими руками он жестко потер лицо с двухдневной щетиной на щеках и подбородке.

— Милованов, — повторил он. — Я всегда чувствовал, что он станет хорошим клоуном. Познакомились мы в тот год, когда я принял его на работу. Нас Игорь Сергеевич Стукалов познакомил, мой хороший приятель. Собственно, он и привел Милованова в цирк.

— Он что, тоже работник цирка?

— Стукалов? — хозяин дома допил пиво и вылил остатки из бутылки в стакан. — Нет, он у нас по научной стезе пошел. Я — в цирк, а он — в науку. В классе меня Портосом, а его Мирным Атомом звали. Он тогда физикой увлекся, ну прозвище и прилипло. Когда мы встретились вновь, он в НИИ АСУ работал. Часто мы не виделись, так, время от времени — на рыбалку вместе поедем, пивка попьем. А тут он к нам в цирк зачастил.

— Извините, Александр Васильевич, — перебил я циркового ветерана. — НИИ АСУ, это что?

— Институт научный, — сказал Гусятников. — Полное название не помню, но занимался он автоматизацией систем управления. Ну, вот... Мне по-старчески трудно сосредоточиться, вы не перебивайте, я и сам собьюсь. Зачастил Стукалов к нам в цирк. Всех расспрашивал о тонкостях профессий, а однажды мне говорит: слушай, Портос, есть у меня один мужик, всю жизнь мечтал в цирке клоуном работать. Даже курсы эстрадно-цирковые закончил. Не посмотришь его? Вдруг подойдет? Я ему говорю: шутишь, Атом? В цирк не так просто попасть. Надо рекомендациями заручиться, квалификационную комиссию пройти, чтобы разрешили перед публикой выступать. А тут человек с улицы. Да кто его на арену выпустит? Привел мне Игорек этого Милованова. Вроде ничего особенного в нем не было, но я сразу почувствовал перспективу. Помог ему квалификационную комиссию пройти. Тогда там Красевич работал, клоун Дима, если вы в цирке бывали и помните. Я с ним в прекрасных взаимоотношениях. Ну, Ротман еще помог. Опыта у Милованова конечно не было. Так я его, чтобы к арене привык и зрителей не пугался, к Алексу Кустылкину в напарники. Кустылкин коверный довольно грубый и репризы у него плоские, но опыт у него большой, и публика его принимала. Ну, и дело пошло. А потом Милованов пришел ко мне. Говорит, я все понимаю, но над чем публика смеется? Я сразу сообразил — перерос он Кустылкина, пора его самостоятельно заигрывать. И что? Трогательный клоун получился. Публика его на «ура» стала принимать, в программы со своими репризами Милованов входил органично. Что еще цирку надо? А потом я уволился. Время пришло, директора не артисты, сами понимаете — тебе шестьдесят, пора место молодым уступать, тем более, что Сокольтредер меня уже в спину подталкивал... — он махнул рукой и снова припал к стакану. Видно, что прежние обиды не дают ему быть объективным, а казаться смешным в моих глазах бывшему директору не хотелось.

— Александр Васильевич, — поинтересовался я. — А у вас телефончика Стукалова не сохранилось?

Директор поставил стакан на стол.

— Сейчас посмотрю, — сказал он и исчез в доме.

Не было его минут пять, потом он появился, держа в руках растрепанную записную книжку. Надев очки, он принялся рыться в ней, бормоча при этом:

— Был ведь, точно был... Где же я его записал?

Я терпеливо ждал.

— А-а, вот он! — радостно сказал Гусятников и другим уже извиняющимся тоном добавил: — Только он может быть старый... Сколько лет прошло!

Получив телефон Стукалова, я стал прощаться.

— Спасибо за пиво, — сказал я, протягивая руку для пожатия. Пальцы у бывшего директора были жесткие и в мозолях.

— Не за что, — сказал Гусятников. — А что, с Валентином действительно что-то случилось?

— Разбираемся, — неопределенно отозвался я.

А что я ему еще мог сказать?

Гусятников проводил меня до калитки.

Уже у калитки он взял меня за руку.

— Вы знаете, а я так и думал, что что-то подобное произойдет. Я о Милованове.

— Не понял? — насторожился я.

— Ну, всегда мне казалось, что он должен неожиданно уйти, как пришел. Странный он, хоть и умел смешить людей.

10

С Аллой Григорьевой мы пошли в цирк.

Контрамарками я, конечно, пользоваться не стал. И вовсе не потому, что постеснялся халявой воспользоваться. Не хотел, чтобы меня Светочка с женщиной увидела. Случись такое, она сразу бы стала неприступной, как пик Коммунизма, а я еще надеялся, что она мне поможет разобраться в цирковых взаимоотношениях.

Выступление мне понравилось. Хороши были воздушные гимнасты. Ирина и Алла в воздушных серебристых нарядах работали под самым куполом, и это выглядело празднично и красиво. Эквилибрист показывал настоящие чудеса. Даже унылый дрессировщик Рудольф Сланский и тот выглядел прилично. Хищники его слушались, прыгали с тумбы на тумбу и в горячий обруч, выстраивали пирамиды, и я подумал, что напрасно к нему придираются. Артист должен быть профессионалом, а человеком — извините, уж как получится. Судя по выступлению, Сланский был нехилым профессионалом. Потом выступал Эмиль Эмильевич со своими ассистентками. По счастью место Светочки было у противоположного бортика арены, и меня она видеть не могла. А вот Эмиль Эмильевич, как мне казалось, постоянно смотрел на меня и даже кивнул несколько раз, приветствуя. Что и говорить, красочным было выступление Эмиля Блеза! А вот коверный Костин мне не понравился. Репризы его были плоскими и совсем неостроумными, он бестолково бегал по сцене, тоненько пищал, приставал к распорядителю и униформе, но публика смеялась. Наверное, по привычке раз — клоун, надо обязательно смеяться.

Сидели мы скромненько в пятом ряду, в антракте я своей даме вина взял, а себе коньячку, но, видимо, дозы оказались слишком малы, и нас после цирка, конечно же, занесло в кафе, а потом случилось неизбежное — Аллочка захотела посмотреть, как холостяки живут. Муж ее, менеджер одной из крупных московских компаний, отправился на рыбалку куда-то в астраханскую пойму, и до пятницы, как говорил медвежонок Вини-Пух Пятачку, она была совершенно свободна.

Как-то получилось, что под настроение я всю историю Милованова ей и рассказал.

— Слушай, — она широко открыла глаза, села в постели, прикрывая грудь простыней, — а если он и в самом деле оттуда? А чего? Жизнь нашу изучал. А работать в цирке — значит всегда быть в гуще народа. И чипсы эти у него, чтобы наших людей зомбировать.

— Аллочка, — я мягко увлек ее на подушки. — Не ломай голову, тебе это не идет. И потом, не чипсы — чипы!

— Ага, — гневно вскинулась она. — Бабы для одного существуют. Только задумаешься, так тебе сразу — марш в койку, ложись на спину и не парь людям мозги. Вот и мой такой же! Все вы одинаково мазаны!

— Аллочка, солнышко, — я коснулся губами мочки ее уха. — Да не об этом речь. Что мы с тобой в постель залегли, чтобы планы по розыску Милованова намечать? Да провались оно пропадом!

Аллочка поворчала немного, потом сменила гнев на милость, и все у нас неплохо вышло — началось с ленивого танго, а завершилось в ритме рок-н-ролла и даже стремительнее.

Она полежала немного, успокаивая дыхание, потом сказала:

— А вот представь себе, что он и в самом деле с другой планеты. И что тогда?

— Это ты прикинь, — пробормотал я. — Прихожу я к Провоторову и докладываю: так, мол, и так, товарищ генерал, нет никакого загадочного исчезновения, просто был тут среди нас пришелец, шпионил помаленьку, честных российских граждан зомбировал, а после окончания срока командировки убыл в родимую звездную систему и координат не оставил. И что мне генерал скажет?

Алла полежала немного, потом негромко хихикнула:

— Представляю, что он тебе скажет! Ты у него в старших лейтенантах до пенсии будешь ходить.

— Вот поэтому я экстравагантных теорий не выдвигаю, — я провел разведку правой рукой и обнаружил полную благосклонность партнерши. — Проще все. Повздорил он с кем-то в цирке, дали ему по голове, а труп вывезли и прикопали где-нибудь. Или еще проще — взяли и цирковым хищникам скормили.

— Да ну тебя, — прижимаясь ко мне горячей спиной, сказала Аллочка. — От твоих предположений мороз по коже. Уж лучше пусть он будет инопланетянин.

— Пусть, — согласился я, осторожно укладывая ее на спину.

— Нет, — она сделала ленивую попытку вырваться, — ну, предположим, он из-за бугра. Тоже страшно подумать, чего он от простых граждан хочет. Уж лучше инопланетянин, от них, по крайней мере, всякого можно ожидать.

— В правильном направлении думаете, товарищ Шарапова, — сказал я бессмертную фразу Глеба Жеглова и начал медленно целовать Аллочку в шею.

— Да ну их на фиг! — вздохнула Алла и порывисто обняла мои плечи.

— Кого? — шепотом поинтересовался я, медленно проникая в нее.

— Всех! — жарко сказала она. — Клоунов, шпионов, инопланетян... Блин, Кольпинский, ты «Виагру» не употребляешь?

— А что?

— Да какой-то ты неуемный, — сладко всхлипнула она. — Мой бы уже давно спал!

Потом она уснула, а я все размышлял.

Что и говорить, весомый был аргумент у меня в руках за причастность внеземных форм жизни к случившемуся. На Земле такие чипы некому производить. Не доросли мы со своей технологией. А с другой стороны, незачем было плодить сущности свыше имеющихся. Технологические скачки как раз и начинаются с того, что кто-то где-то впервые сумел сделать невозможное. А люди в подавляющем своем большинстве не творцы, а потребители того, что кто-то сумел сделать. И все, конечно, не выходило за рамки бытового конфликта. Помнится, в институте у нас криминалистику один бывший работник уголовного розыска преподавал. Так вот он говорил: «Если вы пришли в квартиру и обнаружили там труп с ножом в спине, не стройте множество версий, все гораздо проще — ищите собутыльника убиенного».

Зачислять Милованова в покойники было пока еще рано. Он мог убежать, испугавшись кого-то, ему могло элементарно надоесть то, чем он занимается, наконец, как предполагал генерал, он мог плюнуть на все и почувствовать себя свободным.

Знать бы, как Милованов провел день перед своим исчезновением. Но этого я не знал, мог только догадываться.

11

НИИ АСУ продолжало существовать и в рыночные беспокойные времена, но Игорь Сергеевич Стукалов в нем уже не работал. По домашнему телефону, который мне дал Гусятников, он тоже не отвечал.

— Уволился он у нас в девяносто шестом, — сообщила кадровичка.

— Наука надоела? — пошутил я.

— Да нет, — сказала кадровичка. — К нам тогда новый директор пришел. Из демократов. Начал свои порядки заводить. А Игорь Сергеевич человек независимый и старой закалки. Высказал он директору все, что думал о нем самом и его любимой демократии, написал заявление и ушел. Директора через полгода сняли за развал работы, но Игорь Сергеевич к нам уже не вернулся.

— И где он сейчас, не знаете?

— Не знаю, — кадровичка пожала плечами. — Может, куда устроился. Или турецкой кожей на базаре торгует. Тогда многие в бизнес ударились.

Мобильник зазвонил, когда я выходил из здания НИИ.

— Это Кольпинский? — поинтересовались в трубку. Конечно же, звонил администратор цирка. — Вот вы отсутствуете, товарищ старший лейтенант, а в цирке между прочим ЧП!

— Что еще? — поинтересовался я.

Надо же, привыкли они ко мне, мое отсутствие в цирке воспринимается уже как нарушение трудовой дисциплины.

— В гримерку Милованова залезли, — сообщил Илья Осипович. — Все перевернули. Не иначе как что-то искали! Может быть то, что вы в чемодане нашли?

— Хорошо, сейчас приеду, — сказал я и отключился.

Цирк меня встретил настороженным вниманием.

Директор и администратор провели меня в гримерку. Там действительно царил беспорядок. Вещи из чемодана грудой лежали посреди комнаты, перевернутая раскладушка стояла на боку, ящики стола были выдвинуты, и немногочисленные вещи Милованова. хранившиеся в шкафу, тоже были разбросаны по всей комнате.

— Вот видите, — с некоторым осуждением в голосе сказал администратор.

Будто я был виноват, что в гримерку залезли. Ясное дело, тот, кто залез, явно что-то искал. Скорее всего, именно те чипы, которые я изъял. Интересно, кому они понадобились? Окружающие люди были явно встревожены, и никто из них подозрения не вызывал. Можно было, конечно, вызвать опергруппу, зафиксировать факт взлома гримерки и поискать следы тех, кто в ней лазил, а в том, что такие следы остались, я не сомневался — уж больно непрофессионально шуровали воры. Но, с другой стороны, Милованова нет, ничего из гримерки не взяли, так на фига мне вешать кражу на райотдел? Спасибо мне за это никто не скажет.

С тем я и отбыл, взяв с администратора слово ничего не говорить об изъятых мною чипах.

По базам я пробил телефон Стукалова и нашел квартиру, в которой он был установлен. Но и там меня ждал неприятный сюрприз. Дверь открыла дамочка неопределенного возраста, которая подобна певице Лолите обожала ходить по дому в черных колготках. Оглядев меня оценивающе, дамочка пришла к выводу, что я достоин оценить мелодичность ее голоса.

— Игорь Сергеевич? — переспросила она. — Он здесь больше не живет!

— А где он живет?

— А я откуда знаю? — удивилась она. — Мы уже три года вместе не живем.

— Но может, вы знаете, где он работает? — настаивал я.

— Работает? — дамочка фыркнула. — Вы считаете, что походы из дома за шесть тысяч рублей можно назвать работой?

— Трудно, — согласился я. — Но мне Игорь Сергеевич очень нужен. Может, вы подскажете мне человека, который поможет его отыскать?

— Подождите, — сказала хозяйка и, оставив дверь открытой, отправилась в комнату. Против воли я посмотрел ей вслед. На мой взгляд, ее задница, обтянутая колготками, была излишне полновата. Даже более чем полновата. Она даже задницей называться не имела права. И если с ее помощью обладательница хотела привлечь внимание мужчин, женщина была весьма преувеличенного мнения о своей фигуре. Впрочем, как говорится, на вкус и цвет... Стукалов, например, даже женился на ней.

Хозяйка вернулась с листочком бумаги, на котором были цифры телефона.

— Вот, — сказала она. — Попробуйте через Бориса Анатольевича.

— А это кто? — спросил я, принимая от нее листок.

— Такой же помешанный, как мой муж, — сказала женщина. — Вместе когда-то в АСУ работали, а когда муж уволился, каждый день у нас собирались, на кухне сидели и спорили, спорили...

— О чем? — продолжал настойчиво расспрашивать я.

Женщина махнула рукой.

— Я не прислушивалась, — сказала она. — В их разговоры вникать, сама круглой дурой станешь! Этот Боря мне на день рождения подарок сделал. Представляете — рисовое зернышко, а на нем он мой портрет изобразил и оду, что в мою честь сочинил! Ну и что мне с этого подарка? Кому его показать? Его же в микроскоп разглядывать надо! Все-таки этот Милованов с придурью, честное слово!

О-па!

— Милованов, вы говорите? — поинтересовался я. — Вы имеете в виду Валентина Анатольевича?

— Я о Борьке говорю, — возразила женщина. — Валентин — это его брат. Он в восемьдесят шестом в аварии на дороге погиб. Кажется, в Краснодарском крас. Борис за ним вместе с моим ездил. Как будто там нельзя было похоронить, обязательно покойника через всю страну надо было везти.

Вот те на! Тут уж и я немного обалдел. А кто же тогда в цирке работал?

— В восемьдесят шестом? А где его хоронили?

— Да рядом с матерью, на Адамовом бугре в Чкаловском районе, — объяснила женщина.

Вот так. А потом покойник поднялся из могилы и отправился в цирк научать природу смеха. Доложи я такое генералу, точно меня в психушку отправят.

— Спасибо, — сказал я. — Вы мне очень здорово помогли.

Это я из вежливости. Все она окончательно запутала. Теперь вся эта история с исчезновением клоуна смотрелась совсем подозрительно. Впору в инопланетян поверить. Хотя, с другой стороны, Левша нарисовался. Кто на зернышке чужие портреты рисовать умеет и оды размещать, обязательно и другими талантами владеет. Например, интегральные схемы на кристаллы наносить.

12

Могилу на старом участке Адамова бугра я нашел быстро.

Все было чин по чину: памятник стоял из гранитной крошки, березка росла, свежие цветы в банке еще не завяли. С фотографии на памятнике на меня смотрел молодой парень, в котором я не находил, как ни вглядывался, какого-либо сходства с разыскиваемым мною клоуном. И, слава Богу, а то бы пришлось поверить в то, что людям в могиле так скучно становится, что они в цирк отправляются смешить людей.

Просто Борис Милованов отдал документы брата кому-то другому, вот этот другой по ним и жил. И получалось, что если я хочу все быстро размотать, мне они оба нужны были — Борис Милованов и Игорь Стукалов, по кличке Мирный Атом. На них все завязано было — и воскрешение Валентина с последующим появлением в цирке, и чипы, которые я обнаружил в гримерной Милованова.

Я сидел на скамеечке около могилы и неторопливо прикидывал.

Борис Милованов и Игорь Стукалов друзья и товарищи по работе. А может, и не только по работе. По совместному бизнесу, например. У Милованова умирает брат. Стукалов просит у него документы брата и помогает неизвестному устроиться в цирк. Но почему в цирк? Медом там намазано? И что это за человек, который по своим собственным документам жить не может?

Либо это человек, которого разыскивает милиция или бандиты, но тогда просто глупо прятаться, каждый день выступая перед сотнями людей. Оставался только разведчик из-за бугра, либо... И тут у меня волосы зашевелились. Аллочка была права, под маской клоуна и в самом деле мог вполне скрываться пришелец. Только не из космоса, а с того света. Это объясняло и его нелюдимость, и равнодушие к окружающим женщинам, и температуру тела. Помнится, униформист говорил, что руки у Милованова холодные, как у покойника. Ох, не зря он о покойнике упомянул! Ох, не зря! А главное — легко объясняло внезапное исчезновение. Но совсем не объясняло наличие к технологически сверхсложных интегральных схем. Вот версия с инопланетянами это легко объясняла. И спокойнее, куда спокойнее было думать об инопланетянах, чем...

Да, Игорек, это тебе не алиментщиков по тундре гонять! Страшно подумать, куда ты втюхался. И главное — никому не расскажешь, а расскажешь, так все равно не поверят.

На всякий случай, я отснял на мобильник могилку, крупным планом сделал портрет и надпись на памятнике, затем зашел в администрацию кладбища и получил справку о захоронении Милованова Валентина Анатольевича на кладбище Чкаловского района. Хоронил его безутешный брат Милованов Борис Анатольевич. А венки заказывал Стукалов Игорь Сергеевич. Надо же, как все разом сошлось! Кроме одного — на кой черт пришельцам, пусть даже с того света, сдался цирк? Хотя... У них там, внизу, вкусы самые извращенные, да и из рая вполне могли отправить человека на перевоспитание.

Самые бредовые мысли приходили в голову, когда я ехал с кладбища на работу. Честное слово, я бы не удивился, увидев рядом со зданием управления или вместо оного «летающую тарелку». Но тарелки не было, а генерал в своем кабинете был и даже ногами в нетерпении топотал. Он, вишь ты, с утра вознамерился вызвать меня пред свои светлые очи, а меня на работе не было. Вот он и вознамерился ближе к обеду лично воспитать нерадивого подчиненного и направить его на путь истинный.

— Бездельничаешь? — встретил он меня вопросом, едва я преступил порог его кабинета.

— Никак нет, товарищ генерал! — бодро отрапортовал я. — Работаю не покладая рук. И ног тоже. Машины у начальства не допросишься.

— Ну, на персональной машине тебе разъезжать рано, а про руки ты мне мог бы и не говорить, — сказал генерал. — У меня вон Рудый с Краснопресненского района обещал на коллегии, что будет работать, пока руки носят. Вопрос только в том, чего и куда понесете? За вами глаз да глаз нужен, иначе вы такого наносите! Что у тебя?

— Покойник, — доложил я.

Генеральское чело омрачилось.

— Труп нашел? — с явным недоверием поинтересовался он.

— А чего его искать? — сказал я. — На Адамовом бугре лежит с восемьдесят шестого года прошлого века. Рядом с мамочкой.

— Не понял? — поднял бровь Провоторов. — Давай-ка, Кольпинский, подоступнее. Чтоб, значит, такой недалекий генерал, как я, сообразил.

Я коротко и сжато все объяснил. По мере того, как я приближался к концу своего рассказа, генерал становился все задумчивей, а в самом конце не выдержал и начал расхаживать по коридору.

— Так кто же тогда в цирке народ смешил? — поинтересовался генерал. — Покойники — народ к смеху не расположенный. А наш-то, гляди, в первой десятке клоунов ходил.

— Завтра выдерну Стукалова и Бориса Милованова, тогда и доложу. Я думаю, они нам много интересного расскажут.

— Добро, — согласился генерал. — А как у тебя, Кольпинский, на личном фронте?

— На личном фронте все хорошо, товарищ генерал, — доложил я. — Взялся за ум, надеюсь в ближайшее время влюбиться и сочетаться законным браком во благо управления.

— Молодец, — согласился генерал. — Только не затягивай. Некоторые, понимаешь, бравируют тем, что холостяки. А, на мой взгляд, ничего в этом хорошего нет. У работника милиции всегда должен быть защищенный тыл.

— От вас защитишься.. — еле слышно сказал я, но генерал услышал.

— Ну, для того начальство и существует, чтобы подчиненные вазелин носили, — благодушно сказал он. — Удивительно, если бы было совсем наоборот. Дерзкий ты, Кольпинский, не по чину. Небось, в капитаны хочешь?

— Каждый солдат носит в ранце маршальский жезл, — нахально повторил я слова Наполеона.

— Носи, — разрешил генерал. — Мечтать не вредно. Но ты не спи, закручивай побыстрее, делом уже губернатор интересовался. Не стану же я ему про оживших покойников байки рассказывать. Несолидно это.

Я и сам это понимал.

13

С утра я поехал на квартиру Бориса Милованова, но его дома не оказалось. Дверь открыл долговязый подросток лет пятнадцати, хмурый и чем-то озабоченный.

— Уехал он по делам, — сказал подросток. — Дня через три будет.

— А куда уехал, не сказал?

— В деревню, к деду, — объяснил паренек.

— Так у тебя дед жив! — обрадовался я. — Он в области живет?

— В Паньшино, — признался Милованов-младший.

— А дядя Игорь у вас давно был? — наугад спросил я.

— А вы дядю Игоря знаете? — улыбнулся парень. — Так они вместе с отцом уехали. На машине дяди Игоря.

— Вот так вдвоем и уехали?

— Почему вдвоем? — удивился Милованов-младший. — Они втроем поехали. С ними еще дядя Валя поехал.

Я почувствовал, что волосы на голове у меня зашевелились. Дожили! Покойники в гости ездят. А может, братишка Бориса вовсе и не покойник? От долгов, например, в могилке спрятался. Только с чего же ему тогда в таком людном месте, как цирк, выступать? Не-ет, что-то другое крылось во всей этой истории.

— Это какой? — с самым равнодушным видом поинтересовался я. — Который в цирке клоуном?

— А вы и его знаете? — удивился Милованов-младший.

— Завидую, — вздохнул я. — Сейчас бы хорошо с удочкой на берегу озера посидеть. Чего же они тебя не взяли? Порыбачил бы...

— Я бы с удовольствием, — признался пацан, — только у нас завтра матч с «Олимпией». А я центрального защитника играю.

— Тогда конечно, — с самым умным видом согласился я. — Тогда никак!

Выяснить у мальчишки, где в Паньшино дом деда, не составило труда. Я вернулся в управление и сразу же пошел к начальнику просить машину. Сан Саныч внимательно выслушал меня и показал кукиш.

— Перебьешься, — сказал он. — В убойном машина сломалась, так я нашу отдал.

— Так у генерала на контроле, — тихонько сказал я. — И отпуск...

— Хоть у министра, — жестко отрезал Сан Саныч. — Ну, нет у меня машины, нет. Ищи сам транспорт, Кольпинский! В отпуск хочешь?

Так всегда.

Вернулся я в кабинет и стал обзванивать приятелей. На успех я особенно не надеялся: рабочий день, все люди заняты, бензин дорогой, а если кто и свободный, так обязательно у него машина сломалась, понимаешь, братан, я бы с удовольствием, да двигатель стуканул или тормоза неисправны, жена просила на дачу съездить, веришь ли, две недели не были, наверное, завяло все...

Я листал записную книжку, прекрасно понимая, что ничего у меня не получится. Не знаю почему, но я набрал номер цирка. Директор был на месте.

— Сергей Аркадьевич? Это вас Кольпинский беспокоит. Я звоню вот по какому вопросу: у вас машины нет? Мне срочно в пригород надо, свидетелей по Милованову опросить. А поехать не на чем...

Бывает такое: и машина служебная у директора цирка была, и отдал мне ее Сергей Аркадьевич не задумываясь, в общем, через полчаса я уже катил по шоссе в направлении Паньшина и вполуха слушал водителя Николая о трудностях его шоферской жизни: хозяин, то есть директор цирка, настоящий жмот, запчастей нет, на бензин денег почти не дают, «гиббоны», извиняюсь, на дорогах зверствуют, резина почти лысая, но всем на это плевать, хотя ездить хочет каждый, а вот раскошеливаться...

В дорогу я надел форму. Так, на всякий случай. Вдруг помощи у кого придется попросить, или еще какая-нибудь неприятность случится. И сам не знаю зачем, но к Алле на склад ее зашел, конвертик оставленный забрать.

Меня подстегивало нетерпение. Вот сейчас приеду, и все разрешится. Хотелось мне клоуну в глаза посмотреть — бросил труппу в разгар выступлений, живет по подложным документам, обыски у него в гримерке неизвестные проводят. Тут мне в голову пришла совсем уж неприятная мысль. Если этот самый клоун в розыске за какое-то преступление, а тем паче, не дай бог, прибыл к нам с «той» стороны, то какого лешего я без оружия и без поддержки еду? Случись что, шофер не в счет, надеяться я мог только на себя. Нет, Кольпинский, не пошевелил ты мозгами. Надо было к генералу обратиться, ты у него нынче в любимчиках ходишь. Пока он про Алку из паспортного отдела не узнал. Второй раз безнравственного поведения он мне не простит, так и скажет: «М-да, а я-то думал, ты и в самом деле за ум взялся. Не зря говорят, что черного кобеля не отмоешь добела».

Пока я печально размышлял об ожидавшем меня будущем, показалось село Паньшино. Раньше это был хуторок с двумя десятками одноэтажных домиков, крытых чаканом. Я сюда в юные года на рыбалку ездил. Потом в Паньшино посадили яблони, отделение колхоза превратилось в самостоятельное хозяйство, которым руководили предприимчивые люди, они быстро приватизировали яблоневые сады, поставили на окраине села цех по изготовлению и разливу соков, и дело пошло. Оно потребовало притока свежих молодых сил, село стало быстро расстраиваться и сейчас представляло собой поселок городского типа, где было централизованное водоснабжение, газораспределительная станция и множество мелких бытовых удобств, которые позволяли людям смириться с ярлыком «сельского жителя». Теперь уж первоначально имевшиеся дома были стеснены на окраину, а вновь выстроенный центр обрастал магазинами, бытовыми учреждениями и даже обзавелся собственным кинотеатром с боулингом, в который никто не умел играть, и кафе, которое, несмотря на почти героические усилия администрации, с каждым годом все более походило на прежнюю чайную.

Справившись у жителей, я проехал к зданию поселковой администрации. Над зданием лениво обвис российский флаг, на крыльце стояли несколько человек, один из них — уже в возрасте и к моей радости в милицейской форме — яростно жестикулировал, что-то объясняя собеседникам.

— Добрый день, — сказал я. — Мне бы участкового местного?

— Ну, я участковый, — сказал человек в форме. — В чем дело?

— Я из Царицына, оперуполномоченный Кольпинский, — представился я и сунул ему под нос удостоверение. — Поговорить надо.

— Челышев Петр, — назвал себя участковый. — Подожди минутку, я сейчас закончу.

Он вновь повернулся к своим собеседникам. Загорелое лицо его стало медально чеканным и непреклонно жестким. Как у нашего генерала, когда он на открытой коллегии п... пряники направо и налево раздает.

— Так что радуйтесь, орлы, — сказал он. — Радуйтесь, что штраф уплатили. В другой раз все может окончиться гораздо плачевнее.

Каюсь, это я уже перевожу слова участкового на общелитературный, в действительности он выразился куда жестче, используя ненормативные обороты и свободное словотворчество.

Собеседники его ссыпались с крыльца и пошли по улице, переговариваясь между собой. Видно было по их обветренным лицам, что они остались довольны тем, что воспитательная беседа закончилась и можно отправиться в чайную, чтобы отметить освобождение и относительно благополучный исход дела.

— Вот дураки, — сказал участковый Челышев. — Затеялись с ЛЭП провода снимать, чтобы в пункт приема металлолома сдать. А они под напряжением. И как их не долбануло? Точно говорят, у пьяных свой бог! Ну, что у тебя?

— Помощь нужна, — признался я. — Понимаешь, дело такое...

14

Минут пять я втолковал участковому, зачем и по какому делу приехал. Участковый Челышев оказался нормальным и сообразительным мужиком, лишних вопросов не задавал, все на лету схватывал.

— Милованов? — переспросил он. — Знаю дядю Толю. Я с его сыном Борисом в одном классе учился. Во-он их дом, — он показал в конец улицы.

К моей радости рядом с домом стояли красные «жигули», людей на улице видно не было.

— Ну, пошли? — предложил я. — В общем так, я с ними разговаривать начну, а ты со стороны смотри, а дальше по обстоятельствам. Всякое может случиться.

— Это ты про Бориса? — удивленно спросил участковый. — Да он такой человек, мухи не обидит. Он еще в школе самым законопослушным был. Мы в Евграфов сад намылимся за грушами, так он нас отговаривает — нехорошо воровать, по-честному надо. Не один раз по шее за свою излишнюю частность от пацанов получал! Он же врать не умел, что его не спросят, то он и ответит.

— А брата его младшего знаешь? — спросил я.

— Знал, — помрачнел участковый. — Валька с моей сеструхой дружил. Все у них вроде складывалось, а потом он на машине в Армавир поехал да в аварию попал. Машина восстановлению не подлежала, сам понимаешь, в таком столкновении выжить трудно. Мы с Лидкой на похороны в город ездили, его в могилку к матери подзахоронили. Лидка обревелась. Всю дорогу ее успокаивал, да разве в таком случае успокоишь? Гроб закрытый был, все-таки сколько он в краснодарском морге провалялся, да и везли его к нам два дня. Сам понимаешь...

— Ожившего покойника встретить не боишься?

— Это ты к чему? — он подозрительно покосился на меня, поправил фуражку и негромко сказал: — Пришли!

Во дворе никого не было. Небольшой рыжий кобелек неторопливо вылез из будки, приготовился лаять, но узнал участкового и смущенно завилял хвостом. На крыльце стояли объемистые резиновые галоши, из тех, что на любую ногу полезут, рядом стояло три пары полуботинок. Три! Сердце у меня снова заколотилось.

Участковый постучал в крайнее от крыльца окно и негромко позвал.

— Хозяин!

Никто не отозвался.

— Пошли, — предложил участковый и, не снимая обуви, пошел в дом. — Есть кто дома? Хозяин!

В зале за столом сидел человек, над его головой склонились двое. Что они делали, я не видел, руки их все закрывали. Увидев нас, они прекратили свое занятие и выпрямились.

Невысокий лысоватый Стукалов, который и в самом деле чем-то походил на Ленина, уныло сказал:

— Ну вот, Боря! Я же говорил... — Что он Борису Милованову говорил, я так и не узнал. Паньшинский участковый вдруг шагнул вперед, наклонился над сидящим на стуле человеком и жестким требовательным тоном поинтересовался:

— А кто это с ним? Что здесь происходит, Боря?

После чего в том же темпе начал оседать прямо на пол и упал бы, но Борис подхватил его и бережно усадил на стул.

Я шагнул ближе и увидел, что так удивило участкового — затылка у сидящего на стуле человека не было. Вместо него была обширная дыра, из которой сочилась какая-то жидкость и торчали разноцветные детальки. На столе, поблескивая никелем, лежали какие-го инструменты. Тут уж и меня замутило. Только усилием воли я сдержался и не грянулся в обморок подобно участковому.

— Это кто? — спросил я в пространство перед собой.

Конкретно я ни к кому не обращался, и спрашивать не стоило — на стуле сидел бывший клоун Царицынского государственного цирка Валентин Милованов. А вернее существо, которое мы знали как Валентина Анатольевича Милованова.

— Вы садитесь, садитесь, — ожил Борис и, повернувшись в сторону дверного проема, ведущего в соседнюю комнату, отчаянно позвал: — Папа! Папа!

— Я все объясню, — сказал мне Стукалов. — Понимаете, произошло непредвиденное...

Объяснить он мне ничего не успел, так как из соседней комнаты к нам вышел старик, опирающийся на палку. Тяжело ступая, он подошел к столу, мельком глянул на участкового и того, кто считался его внезапно ожившим сыном, и сказал:

— Говорил же вам, незачем днем в хате с ним возиться. Вот и накликали.

— Папа! — нервно воскликнул Борис Милованов.

— Ну, что папа? Что папа? — повернулся к нему старик. — Вытащат теперь вашего кадавра на всеобщее обозрение. Оно мне надо — от журналюг прятаться?

На стуле зашевелился участковый Челышев.

— Борис! — ожил он. — Это кто ж его?

И потрясенно закрыл глаза, услышав от сидящего напротив клоуна.

— Не знаю. Ближняя память полностью отключилась. Долговременная не повреждена. Однако функционирование сопряжено с трудностями.

Заговорила валаамова ослица!

Конечно, трудности обязательно возникнут, когда половина черепа снесена! В этом и сомневаться не стоило.

Я уже взял себя в руки.

— Слушаю вас, Игорь Сергеевич, — повернулся я к Стукалову.

— Я прямо не знаю с чего начать, — вздохнул тот. — Все так неожиданно. Мы совсем не учли, что милиция его будет искать.

Я собрался с духом, встал и взглянул на затылочную часть клоуна Милованова. Крови там, разумеется, не было. Чистый срез свидетельствовал, что ахнули клоуна по затылку чем-то острым, вроде лопаты или топора. Да, топор, топор, измазанный медом! Снова вспомнился топор, о котором рассказывала гимнастка Алла. Не повезло человеку! Впрочем, человеку ли? Торчащие в разные стороны проводки и детали свидетельствовали о противоположном.

— Начните с самого начала, — предложил я.

— Конечно, конечно, — заторопился Стукалов и повернулся к Борису Милованову. — Может, ты начнешь?

— Садитесь-ка вы все к столу, — сказал Милованов-старший. — Разговор, я чувствую, у вас будет долгий, обстоятельный, так что я пока чайничек вскипячу.

15

Весь рассказ я воспроизводить не стану.

Вот поедут ребята в Швецию «нобелевку» получать, тогда все подробности и узнаете. Достаточно того, что Милованов-старший и Стукалов работали в одном НИИ и были друзьями. Не просто товарищами по работе, а друзьями, когда один за другого готов жизнь отдать и в тюрьме отсидеть. В свободное от работы время затеяли они, как для себя его называли, проект «А». Вообще-то полностью проект назывался «Адам», но, шифруясь, от излишне любопытных, они называли его по первой букве.

Многому способствовало то, что у Бориса Милованова были золотые руки, а у Стукалова светлая голова. Для скелета и подвижно-мускульной системы они использовали немецкие биопротезы, которые в целом позволили собрать фигуру, весьма похожую на человеческую. С одним единственным недостатком — на «Адаме» ядерной эпохи отсутствовала кожа.

К тому времени, когда они нашли еще одну светлую голову, которая работала на кожевенном заводе и занималась процессами регенерации кожи, грянула перестройка, страну наполнили импортные товары, и вся эта лабуда с проектом «Адам», а тем более с регенерацией кожи, стала никому не нужна.

Милованов со Стукаловым забрали скелет «Адама» из НИИ, благо, что институт потихонечку распадался, и старшие товарищи тащили не в пример больше. Специалист с кожевенного завода вывез потихонечку свои чаны, и все это ребята привезли к Милованову -деду.

Анатолий Иванович находился в депрессии в связи со смертью супруги и последовавшей за нею кончины младшего сына, поэтому в происходящее в сарае не вникал. А сарай стал похож на лабораторию сумасшедшего доктора из фильма ужасов.

Вот тут мне скажут — как это, андроида двое мужиков в сарае создали! Не верим! И глупо. Помните, Билл Гейтс с приятелем в сраном гараже первый компьютер собрали. И что же? Миллиардерами стали, раньше мир на них плевал, а теперь они на весь мир плюют. Между прочим, у первого компьютера оперативная память была всего несколько десятков мегабайт. А вы какой программой пользуетесь? Виндой? А компьютеры ваши подо что заточены? Так что не стоит удивляться, у нас тоже самородков хватает!

За год западногерманский скелет обтянулся кожей и стал весьма походить на человеческую фигуру, только волосы на голове не росли. Но специалист по коже справился и с этой проблемой — взял у Милованова с головы кусочки кожи вместе с луковицами и вырастил такие шевелюру, брови и бороду, любой парикмахер стал бы плясать от восторга и хлопать в ладоши. Правда, для того, чтобы волосяные луковицы не отмирали и волосы не выпадали, приходилось время от времени мыть голову специальным раствором, разработанным все тем же кожаных дел мастером. Фотоокуляры прикрыли контактными линзами, и получился у ребят настоящий мэн, с одним единственным недостатком — по причине отсутствия мозгов он был настоящий дебил. Потребовалось срочно наполнить форму содержанием.

Интегральную схему придумал Стукалов, исполнение принадлежало Борису Милованову. Не зря его в школе звали «Мастер — золотые руки», он и тут не оплошал. К тому же полученные устройства могли монтироваться в сборке, каждое соединение только увеличивало объем аналитического устройства. Так они мозги собранной куклы называли. Изготовлять чипы, да еще в кустарных условиях, дело весьма и весьма дорогостоящее. Приходилось иной раз часть зарплаты домой не доносить, зарабатывали, где могли, и все шло на проект.

— А с кровью что решили? — не удержался я.

— А зачем ему кровь? — улыбнулся Стукалов. — Кровь нужна живому человеку, чтобы снабжать систему кислородом и выносить продукты жизнедеятельности. А биопротезам для функционирования нужна глюкоза, вот и стал наш «Адам» сладким мальчиком. Вы попробуйте! — и он мазнул пальцем по срезу черепа и лизнул. — Мед!

Честно говоря, меня от этого передернуло. Теперь я понимал, почему топор был измазан именно медом. Но я промолчал, чтобы не прерывать повествования. Участковый Челышев просветленно сверкнул очами и радостно вскричал:

— Так вот зачем вы у Гнесиных мед покупали? А я уж думал, что вы им в городе торгуете!

— Не отвлекай! — строго указал я ему и повернулся к Стукалову. — Дальше!

А дальше их искусственный человек начал стремительно развиваться. Курс средней школы он осилил за пять месяцев, правда сюда не входили некоторые гуманитарные предметы, но это было ни к чему, — «Адам» читал много и жадно, одно время они бегали по городским библиотекам, чтобы обеспечить суточный запас новых сведений. Парень рос, воспринимал все нормально, только юмор никак не мог осилить. Кто ему подсунул книгу о цирковых клоунах, до сих пор неизвестно, но парень заболел цирком и всерьез. И все ему хотелось понять алгоритм, вызывающий смех у людей. За каким действием и после каких слов начинается обязательный смех? Что движет смеющимся человеком?

К тому времени он уже ориентировался в происходящем в мире, начал выходить в люди, посещая Паньшинскую библиотеку и кинотеатр «Дон», требовалось как-то легализовать его присутствие в нашем мире. Вот тогда-то друзьям и пришла идея использовать для этого документы Валентина Милованова. Отец не возражал, он к тому времени уже привык к тому, что «Адам» живет рядом. Одиночество ведь не сахар, хочется и общения с живым человеком.

Стукалов даже нанял тренера по гимнастике и приезжал с ним в Паньшино. Тренер учил «Адама» по своей собственной методике и не уставал удивляться способностям своего ученика. «Эх, возраст у него уже не гимнастический, — грустил тренер. — Пораньше бы мне его встретить, паренек бы у меня чемпионом России был бы, не меньше!»

И лишь создатели «Адама» понимали, что спортивного будущего у их создания нет.

— Ну, а потом вы уже знаете, — сказал Стукалов. — Мы его в Царицыне прописали, паспорт-то Борис ухитрился не сдавать, потом обменяли паспорт как испорченный, но уже с фотографией нашего «Адама». Это ничего, что они не слишком похожи. Легкий грим и сходство уже имеется. Ну, а потом я начал устраивать его в цирк.

— Но почему в цирк? — поинтересовался я.

Клоун, лишившийся части черепа, отозвался вместо Стукалова.

— Меня интересовали проблемы смеха. Цирк в смысле познания был более предпочтителен, чем эстрада. К тому же человек, по документам которого я начал жить, окончил в свое время эстрадно-цирковые курсы.

— Это так, — кивнул головой Борис Милованов.

16

История...

Не верить собравшимся я не мог.

Надо же, машина начинает работать в цирке клоуном и довольно скоро становится одним из лидеров российского цирка. Было над чем задуматься.

— Гримерку кто из вас шмонал? — поинтересовался я.

— Мы, — отозвался за себя и Милованова Игорь Сергеевич.

— Чипы искали?

Стукалов кивнул и судорожно глотнул воздух.

— Сами видите, в каком он состоянии. Надо было что-то делать. Мы не думали, что их оттуда заберут. Видите ли, это вроде ЗиПов, Валентин их использовал, когда требовалось нарастить память. Понимаете, для того, чтобы использовать заменители памяти, не обязательно вскрывать череп.. В чип вживлена поисковая система. Достаточно проглотить чип, как таблетку, а он уж сам найдет место присоединения. Они ведь не только в голове, они по всему телу. Вы внимательно их разглядывали? Если внимательно, то не могли не обратить внимания на катушку сверхтонкой проволоки в нижней части чипа. Когда чип подсоединяется, катушка выбрасывает провода, а они в свою очередь играют роль нервов, пронизывающих его организм. Все устроено, как у человека, — горделиво закончил он.

Теперь мне стало понято, о каких таблетках говорил униформист.

Многое мне стало понятно — и почему у клоуна руки были холодные, и почему он не врал никогда, почему он был так одинок, почему на женщин не обращал внимания, не мог я сообразить только, что мне генералу докладывать и как выкрутиться из сложившейся ситуации. На кой дьявол я ему напел про могилку на кладбище и про человека, живущего по чужим документам.

— Кто же его так? — повернулся я к Милованову. Брат все-таки, пусть и по документам только.

— Не знаю, — сказал тот. — Таким он пришел ко мне неделю назад.

Помялся и добавил:

— Весь в земле и уже.. искалеченный, — видно было, что совсем другое он хотел сказать, да язык не повернулся. Тут до меня дошло, что они клоуна не машиной считают, а человеком или существом, равным им самим. Да я и сам так к нему относился.

— Требовалось что-то делать, а у меня под рукой ни одного чипа. Да и повреждения черепной коробки такие, что сразу не заделаешь. У меня вся ванная липкая. И Игорю машину уделали. Течет с него, — добавил Милованов.

— Чипы нужны, — деловито вмешался в разговор Стукалов. — Вы нам их не вернете? Хотя бы на время, потом, если надо, Борис еще сделает.

Ну, чисто дети! Сделали открытие мирового значения, а ведут себя, как пацаны. Я едва не сказал об этом вслух.

— Вальке помочь надо, — сказал отец Милованова и поставил передо мной чашку с дымящимся чаем. — Вы же сами видите

Семь бед — один ответ! Я поколебался немного, все-таки копия протокола изъятия в цирке имелась, за недостачу мне отвечать пришлось бы, и достал из кожаной папки конверт, в котором хранились ленты с чипами. Что я — не человек?

— Вот спасибо, — Стукалов радостно схватил одну ленту.

— Дай, — сказал искалеченный клоун.

— Погоди, — махнул рукой Стукалов. — Сначала черепушку заклеим.

— Пошли, — спокойно сказал клоун и поднялся со стула.

— Сиди, — успокоил его Милованов. — Сюда принесу.

И вышел из дома.

— Куда он? — встревожился я.

— В сарай, — сказал Игорь Сергеевич. — У нас там что-то вроде мастерской.

— И цех этого... с кожзавода, — сказал хозяин. — Воняет мерзостно. Но кожа хорошая.

И успокоил встрепенувшегося участкового.

— Ты, Петр, не волнуйся, у нас все бумаги выправлены. Все, значит, на законных основаниях.

В горнице стояла напряженная тишина. Никто не решался нарушить ее.

Клоун неподвижно сидел на своем стуле и был похож на манекен, который обрядили в джинсы, водолазку и легкую куртку. На голову его было наброшено полотенце, скрывающее... как сказать правильно? — страшную рану или механические повреждения?

— Вы пейте чай, остынет, — сказал хозяин дома и подвинул ко мне блюдце. — Мед вот, пряники...

— Спасибо, — механически поблагодарил я.

Участковый шумно хлебнул из своей чашки.

— Да уж, — ни к кому не обращаясь, сказал он. — Я теперь мед этот в рот не возьму.

Вернулся Борис Милованов, неся на тарелке нечто, напоминающее по форме человеческий затылок. Сделан он был весьма натурально, даже волосы рыжели. Против воли я ощутил легкую тошноту и поспешно потянулся за чашкой.

Милованов отбросил в сторону полотенце и склонился над искалеченным затылком клоуна.

— Игорек, помоги, — сказал он.

Они поколдовали над черепом клоуна несколько минут, Борис отошел и над помойным ведром полил на полотенце какую-то жидкость из флакона. По комнате разнесся запах канифоли и спирта. Смоченное полотенце он набросил на голову клоуна.

— Посиди спокойно, — сказал он, достал из полиэтиленовой ленты два чипа и протянул их клоуну. — Глотай! Восстанавливайся!

Клоун безропотно проглотил чипы. Лицо его ничего не выражало.

— Это хороню, что вы их привезли, — сказал Борис Милованов.

Я кивнул.

— А дальше что? — нарушил молчание Стукалов.

И я подумал — действительно, что?

17

В город мы вернулись поздно вечером.

Отпустив машину, я позвонил директору цирка.

— Ну, что там у вас? — в голосе директор цирка было нетерпение и жадное желание узнать подробности.

— Завтра расскажу, — сказал я. — Завтра, Сергей Аркадьевич.

Еще в деревне мы решили, что Валентину Милованову надо возвращаться в цирк.

— Я в форме, — сказал клоун. Лицо его налилось упругостью, морщины разгладились. — Придумал одну репризу. Будет смешно. И что удивительно — ровно на пять гигабайтов.

Я покосился на него, но промолчал. Никак я не мог привыкнуть к мысли, что передо мной совершенная машина, выполняющая функции человека. Слишком натурально он смотрелся — серый незаметный потрепанный жизнью мужичок. И говорил он все правильно, при желании можно было даже усмотреть в его голосе определенные интонации.

— Можешь вспомнить, что с тобой произошло? — спросил я.

— Сам не сможет, — объяснил Борис Милованов. — Помочь надо. У меня в ноутбуке маска его личности. Сейчас подключимся, прозвоним цепь, может и вытянем что.

— Это реально?

— Ряд событий откладывается одновременно в ближней и долгосрочной памяти. Особенно если это событие угрожает существованию носителя.

— К черту заумные слова, — кивнул я. — Делайте что-нибудь!

— Да делаем, делаем, — пробормотал Стукалов, открывая ноутбук. — Давай, Валя, что ты как неродной...

— Сейчас, папа, — послушно отозвался Валентин Милованов. — Контакты выдвинуть надо.

Рука его легла рядом с ноутбуком, на экране которого уже светилась совершенно незнакомая мне программа, указательный и средний палец клоуна коснулись USB-входа ноутбука, изображение на мониторе потемнело, в верхней части экрана показалась непонятная диаграмма, забегали шустрые циферки. Не скажу, что я в компьютерах полный дурак, играли мы и в игры и в базах данных УВД научились поиск вести, но здесь было что-то совершенно иное, и я, разинув рот, наблюдал за мельтешением цифр на мониторе и длинными худыми пальцами Стукалова, бегающими по клавиатуре.

— Я вспомнил, — неожиданно сказал клоун.

Почему я его так называю? Ну, не походил он на робота, совершенно не походил. Все его разговоры были естественны. А как я себе робота представлял? Неуклюжее существо и размеренными движениями и механическим голосом, произносящим простейшие фразы. Во! Голос с механическим акцентом! Так будет правильнее. А тут разговаривает точно обычный человек, встреть я такого в пивной, никакого отличия от обычных людей не заметил бы.

— Что ты вспомнил? — жадно спросил Стукалов.

— Меня пытались дефункционировать, — сказал тот, кого звали Валентином Миловановым. — Говоря проще, лишить жизни.

— Ты знаешь кто?

— Да.

— За что?

— Вопрос неточен. Правильнее будет спросить — почему?

— Господи, — проворчал Стукалов. — Опять он углубляется в понятия. Это недостаток программирования, как ты думаешь, Борис?

— Потом, потом, — нетерпеливо сказал я. — Давай, Валентин Анатольевич, рассказывай, как дело было!

— Валентин Анатольевич, — хмыкнул у меня за спиной участковый Челышев.

— Могу выдать оцифрованное видеоотображение, — предложил клоун. — Вы все увидите сами. Борис, ты же сам ставил мне панорамное зрение.

И мы увидели.

Честное слово, картинка стоила того, чтобы ее посмотрели!

— Мать твою... — растерянно сказал Анатолий Сергеевич Милованов. — Это сколько же дряни они там прячут? Откуда столько?

— С душанбинского, — сказал я. — Он только к нам ходит. А отсюда все поедет в клетке в Москву. Удобно: никто не полезет — лев охраняет! Да и кому в голову мысль придет, что у клетки второе дно?

Стукалов облизал губы.

— Вот сволочи! — глухо сказал он. — И что вы будете делать, Игорь Николаевич?

А что я должен был делать? У меня был только один вариант ответа — брать сволочей с поличным. И клоун Валентин Анатольевич Милованов, возвратившийся после некоторого отсутствия в родимый цирк, должен был мне в этом помочь.

18

Генерал выслушал меня очень внимательно.

— Да ну? — недоверчиво сказал он. — Жив-здоров, говоришь? А как же могилка на Адамовом бугре?

— Ошибся, — покаялся я. — Испугался он очень, товарищ генерал! Его понять можно, простой российский гражданин с организованной преступностью не каждый день сталкивается. Ну, я его успокоил, сегодня клоун Милованов возвращается в цирк.

— Дело можно считать закрытым? — спросил Провоторов.

— Почти, — согласился я. — Есть одна интересная деталь...

Следующую часть моего доклада он слушал еще внимательнее, даже глаза прикрыл, чтобы ничего не отвлекало.

— А вот это кстати, — сказал он. — Вот это очень кстати. Ну, Игорь Николаевич, если все будет так, носить тебе капитанские погоны досрочно. Да что капитана, майора досрочно дадим!

— Не за чины служим, — скромно сказал я.

— Поезжай! — повелел генерал. — И держи меня в курсе происходящего. Если чего, так прямо на сотовый звони, понял?

— Так нет у меня номера вашего «сотика», — сказал я. — Не по чину!

— По чину, по чину, — успокоил он меня. — Запиши, пока время есть. И крепко запомни — я неудачников не люблю. Запорешь дело, куковать тебе до пенсии участковым в Нечайке.

Нечайка была самым дальним и глухим районом Царицынской области, туда ссылали на исправление. Перспективы выбраться из Нечайки обратно в город практически не было, разве что длинным и окружным путем — переводами из одного райотдела в другой. И при условии, что генерал сменил гнев на милость.

— Порадовали вы меня, товарищ генерал, — вздохнул я. — Всю жизнь мечтал быть подальше от начальства и поближе к дояркам.

— Погубит тебя твой язык, — уже серьезно сказал генерал. — У тебя за ним мозги не поспевают. Ну, топай, орел, проявляй инициативу.

В цирке с утра было тихо.

В конюшне заржала лошадь, пронзительно принялись переругиваться две макаки, которые участвовали в аттракционе Рудольфа Сланского. Директор встретил меня у лестницы на второй этаж.

— Ну как? — вместо приветствия спросил он. — Нашли?

Молодец водитель, ничего шефу не сказал! Да собственно и рассказывать ему особо нечего было. Из Паньшино мы уезжали порознь: стукаловская компания на своей машине, а я — на директорской. Видеть клоуна водитель не мог, он к дому не подъезжал, в стороне, у магазина, стоял. И все-таки я нервничал. С нашего генерала всякого статься может — возьмет и отправит в Нечайку. В назидание другим. Чтобы, значит, не обещали невозможного и к генеральским секретаршам не подкатывали.

— Вы людей собрали? — спросил я в ответ.

— А как же, — горячо сказал Сергей Аркадьевич, вытягивая из пиджака длинную морщинистую шею. Ну, словно черепаха голову из панциря вытягивала. — Все как вы сказали.

— Сланский и его люди тоже там?

— Да, — кивнул директор. — Я лично проверил. А чем дело-то?

— Сейчас узнаете, — сказал я.

В зале было шумно, особенно усердствовали блондинки из аттракциона иллюзиониста. Когда мы с директором вошли, в зале наступила тишина. Все уставились на меня, словно я был фокусник и на глазах у всех готовился вытащить кролика из форменной фуражки. Как раз это я и собирался проделать. С клоуном и его создателями у меня была договоренность, поэтому я посмотрел на часы. Ребята из наркоконтроля должны были уже занять позиции, да и остальные вот-вот должны были подтянуться.

— Ну что, — с насмешливой снисходительностью поинтересовался администратор. — Нашли Милованова?

Вот сукин сын! Ну, я тебя!

— Нашел, Илья Осипович, — сказал я.

В это время дверь в зал открылась, и на пороге появился клоун Милованов. Нет, эффектного появления я не готовил, случайно все полупилось.

— Там и нашел, Илья Осипович, — в наступившей тишине сказал я. — Прямо там, где вы его прикопали!

Администратор вскочил, побагровел, но тут он взглянул на вошедшего клоуна и возмущенный румянец на его морде поблек. Илья Осипович шумно икнул и опустился на стул. Поза его мне крайне не понравилась.

В задних рядах поднялся ассистент дрессировщика Сланского и стал пробираться к выходу.

— А вы куда, Андрей Геннадиевич? — поинтересовался я.

— Зверей надо кормить, — нервно сказал ассистент.

— Это хорошо, что вы такой заботливый, — не удержался я. — У нас в колониях подсобные хозяйства имеются, будет, где заботу о братьях наших меньших проявить.

В зале появились два крепеньких парнишки из наркоконтроля и под локотки вывели ассистента из недоуменно шумящего зала.

— Ну что, Рудольф Николаевич, — сказал я Сланскому. — Пора и нам. Сами покажете, где наркотики лежат?

Сланский только согнулся, отчего стал похож на вопросительный знак, собирающийся пойти на пенсию.

— Как вы догадались? — хрипло спросил он.

— Да зачем мне догадываться, — удивился я ею непонятливости. — Мне все Валентин Анатольевич рассказал. Не рассчитал твой ассистент, обухом противопожарного топора его ударил. Надо проверять, как твои подчиненные сработали. А вы голову тряпкой обмотали, а под тряпку никто заглянуть не удосужился.

И повернулся к сидящему администратору.

— И вы собирайтесь, Илья Осипович. Пора.

Администратор продолжал сидеть.

Директор цирка склонился над ним, потом выпрямился, растерянно улыбаясь, пожал плечами и поставил диагноз:

— Инсульт!

— Вызовите «скорую», — сказал я. — А мы с Рудольфом Николаевичем пока льва проведаем. И не вздумайте, Рудольф Николаевич, зверя возбуждать, я ведь, когда что-то не так, тоже нервным бываю.

Артисты цирка обступили Валентина Милованова, дергали его за рукава, что-то спрашивали, тот что-то отвечал. Все было нормально, артист вернулся в родной коллектив, где никто даже не подозревал, кем он был на самом деле.

Из тайника, устроенного в клетке льва, мы извлекли несколько объемистых пакетов, наполненных белым порошком. Ребята из наркоконтроля не стали его пробовать на язык, как в фильмах показывают, и правильно — от таких проб запросто можно копыта отбросить. Они просто в присутствии понятых проверили пакеты на наличие отпечатков пальцев, сняли отпечатки, а пакеты опечатали и сразу же отправили их на экспертизу.

Факт покушения на убийство клоуна Милованова мы документировать не стали — при внимательном медицинском осмотре всплыли бы детали, которые хотелось бы скрыть не только мне. И вряд ли кто-то из преступников захотел бы вспомнить, как они убивали Милованова, срубив ему половину черепа, а потом замотали голову тряпкой, ночью вывезли его в овраг, где прикопали. А если бы дело дошло бы до обвинения, что бы мы им предъявили? Покушение на «негодный объект»? Пусть они и не знали, что на робота топор поднимают. Кто бы им членовредительство вменил? Да над нами бы все суды потешались. Нет, убийство или покушение на убийство им доказать никогда не удастся. Нет в кодексе статьи, чтобы за членовредительство машине отвечать. Ну, и не надо. Мы ведь изъяли почти пятнадцать килограммов афганского героина, его вполне хватало на четвертак, причем не в общей колонии, особый режим светил мальчикам. А пальчики, чувствуя безнаказанность, они по жадности своей на всех пакетах оставили.

Закончив формальности, я отзвонился генералу.

— Молодец, — сказал Провоторов. — Считай, искупил ты, Кольпинский, ошибки прошлого. Зайди в Военторг, прикинь, пойдут тебе майорские погоны или ты и в них охламоном будешь выглядеть.

Директор цирка, после того как на «скорой» увезли администратора и ребята с наркоконтроля увели дрессировщика с ассистентом. как-то приободрился, даже вроде в плечах пошире стал. Однако, посмотрев на клетку со львом, снова понурился:

— Это что же теперь? Как же? Это ж дрессировщика из Москвы вызывать надо. И в Госцирк обязательно придется сообщать. Надо же какое невезение...

Длинноногая Светочка подошла и поцеловала меня в щеку.

— Спасибо, — сказала она громко. — От всего нашего коллектива спасибо, а от меня лично... — и она шепнула мне на ухо такое, что я едва не покраснел. Скрывая смущение, я торопливо обратился к директору цирка.

— Сергей Аркадьевич, как вы думаете, на бесплатное посещение цирка я уже заработал?

— Конечно, конечно, — заторопился он. — Пойдемте ко мне, я вам контрамарочки выделю.

Ко мне подошли Стукалов и Миловановы — оба, и настоящий и искусственный.

— Спасибо, — сказал Стукалов. — Даже не знаю, как вас благодарить...

— Половину «нобелевки» отдашь, когда получишь, — засмеялся я. — Спасибо вам, Валентин Анатольевич, благодаря нашему сотрудничеству я опять на коне.

— Да, да, — сказал клоун, и лицо у него было странно виноватым, словно и в самом деле оно могло обретать выражения в зависимости от чувств, которые клоун испытывает. Нет, ребята, я и в самом деле не воспринимал его, как искусственное создание, то, что я о клоуне узнал в процессе розыска, мешало мне относиться к нему, как к бездушной железке. Нормальный мужик, пусть со странностями и медом вместо горячей крови.

На виду у циркового коллектива я пожал его жесткую и холодную руку и заторопился к директору в кабинет за контрамарками.

19

Не сговариваясь, мы с Аллой следили за выступающим клоуном.

Да, это был не коверный Костин с его плоскими шуточками, картинными падениями и подзатыльниками, которые он получал от рабочих сцены на прошлом выступлении. Вышло его выступление смешным и трогательным одновременно.

Клоун был в зеленой потрепанной шляпе, в полосатой футболке, в широких коричневых штанах и ботинках с излишне широкими носами. Лицо его было лишь слегка тронуто гримом.

Вот он вышел, присел на барьер, достал из кармана штанов дудочку и заиграл. Мелодия была чиста и печальна. Из корзины, оставленной униформистами, вылезла змея. Некоторое время она раскачивалась перед клоуном, потом, завороженная мелодией, переползала на барьер, осторожно клала голову на плечо клоуну, и они так и сидели, слегка покачиваясь в такт друг другу. Клоун закончил играть, но змее это не понравилось. Овившись вокруг руки клоуна, она пыталась удержать его рядом. Клоун пытался встать. Наконец, змея овивалась вокруг шеи клоуна, тот обреченно махал рукой, садился на барьер и вновь принимался наигрывать печальную мелодию. Змея тут же пристраивалась у него на плече. Так продолжалось несколько раз. Клоун смотрел на часы и печально разводил руками, показывая зрителям, что торопится. Наконец, он подзывал к себе униформиста и просил того сыграть на дудочке. Униформист начинал играть, Милованов вскакивал и пытался убежать, но змея вновь овивалась вокруг его шеи. Наконец, Милованов что-то говорил униформисту, тот кивал и они вставали. Впереди шел униформист и играл на дудочке, за ним клоун со змеей, прикорнувшей на его плече. Публика смеялась.

— Знаешь, — вдруг сказала Алла, — смешно и одновременно хочется плакать. Как он это делает?

Откуда я знал? Мне казалось, Милованов вообще не мог подобного. Если у машины нет своей души, как она может трогать чужие? И все-таки у Милованова это получалось.

В следующий выход, он вышел на арену с сигаретой. Инспектор манежа отнял у него горящую сигарету и сказал, что в цирке курить нельзя. И началось — клоун достает сигарету, инспектор ее отнимает. Клоун доставал сигареты отовсюду — из кармана, из шляпы, из ботинка, просил у кого-то из зрителей. Но едва он закуривал, инспектор манежа отнимал сигарету. Милованов обижался, передразнивал инспектора, пародировал его походку, мучительно думал, где ему раздобыть следующую, он даже доставал сигареты из пожарного ведра на щите, из каски пожарного, но все было бесполезно — инспектор манежа был неумолим. С каждым разом сигареты, которые закуривал клоун, были все больше, потом становились совсем маленькими, наконец, клоун брал сигарету и клал ее в рот. Инспектор манежа подходил к нему и спрашивал: «Опять куришь?» Клоун отрицательно мотал головой и в это время дым кольцами начинал идти у него из ушей.

Казалось, что Милованов не играет, а живет на манеже. Он заводил публику так, что ему начинали сочувствовать, дети предупреждали его о приближении инспектора, мужики подзывали, чтобы дать новую сигарету. Клоун издевался над инспектором, пряча сигарету в карман, который потом демонстративно выворачивал, показывая инспектору и зрителям, что в кармане ничего нет, в то время как дым начинал идти из другого кармана, потом из-под шляпы, и в конце концов из кармана самого инспектора манежа. Тот в испуге хватался за карман, грозил клоуну, а тот радостно убегал с манежа.

— Ты знаешь, — сказала Алла, — а он настоящий артист!

Знала бы она, о ком говорит эти слова! Мне кажется, искусственный Милованов понимал в природе смеха больше любого человека.

— Где ты его нашел? — спросила Алла.

— У отца, — легко солгал я. — Он был там вместе с братом.

И вдруг понял, что это никакая не ложь, я сказал правду. Все так и было — Милованов с братом ездили к отцу. Какая разница, из чего Валентин был сделан? Гораздо важнее, как он думал, и еще важнее — что он заставлял чувствовать других людей.

— А мой с хозяином на рыбалку уехал, — неожиданно сказала Алла. — Кольпинский, чаем даму напоишь?

Откровенно говоря, мне понравилось, как она это сказала!

И странное дело — при любом упоминании об ее муже я чувствовал раздражение. Словно эти упоминания отнимали у меня что-то.

После цирка мы поехали ко мне домой.

Мы пили вино, Алла сидела на кровати в моей рубашке, которая на ней выглядела домашним халатом. Я смотрел на нее, чувствуя нетерпеливое желание. Такое со мной было впервые.

— Кольпинский, — тихо сказала Алла. — Ты так смотришь...

Я увлек ее на подушку и замер, чувствуя, как совсем рядом нетерпеливо бьется ее сердце.

— О чем ты думаешь? — тихо спросила Алла.

Может это кому-нибудь покажется странным, но я думал о том, как коротка наша жизнь. Кажется, генерал был прав, и в самом деле мне пора определяться. Вот мы с Аллой постареем, потом настанет время уходить, а вечный клоун будет разыгрывать на арене цирка все новые и новые репризы. Новые зрители будут смеяться над его пантомимами, он будет жить на сцене, постепенно все больше и больше превращаясь в человека. Поймет ли он когда-нибудь невыносимую тяжесть своего бытия?

И я задавал себе вопрос, на который у меня не было ответа.

Каково ему, единственно нормальному, хоть и искусственному, человеку, среди нашего разношерстного стада, именующего себя людьми?

Царицын, май 2009 года.