1

— Красиво, — сказал Павел Альтов. — Торжественно и красиво. Как траурный марш.

— Скорее, страшно, — возразил Горцевер. У него был пасмурный хмурый голос человека, который потерял все или чувствовал, что вот-вот потеряет. Он смотрел на снимки, разбросанные по столу. На всех позитивах было одно — белое пятно в окружении россыпи звезд.

— Через три дня он будет виден даже днем, — сказал Павел.

Он выдвинул ящик стола и стал перебирать скопившиеся там бумаги. Бумаг было много, он даже не представлял, что у него может скопиться столько бумаг. Какие-то указания, сведения о прозрачности атмосферы, графики наблюдения — все это было кем-то аккуратно и не без канцелярской эстетики выполнено на хорошей ксероксной бумаге.

— Что ты делаешь? — спросил Горцевер.

Маленький, худощавый, с вечно всколоченными волосами и рыжеватой бородкой, Горцевер в своих маленьких круглых очках с толстыми линзами выглядел выходцем из прошлого. Даже серый костюм на нем смотрелся сюртуком.

— Что ты делаешь? — спросил Горцевер еще раз.

— Привожу в порядок свои дела, — сказал Альтов. — Господи, сколько хламу накопилось!

Пачки бумаги отправились в бумагорезку и просыпались вниз белым конфетти.

— Как ты можешь быть спокойным? — звенящим голосом возмутился Горцевер.

— Разве мое беспокойство что-нибудь изменит? — грустно усмехнулся Павел. — Что ты собираешься делать?

— Разве я могу пропустить ночные наблюдения? — удивился Горцевер. — Кажется, сегодня будет, о чем подумать. И не только мне. Буду смотреть до конца. А ты?

— Поеду домой, — сказал Павел. — А утром повезу детей на море. Мои близняшки давно мечтали о море. А папе всегда было некогда. Так вот, с сегодняшнего дня я свободен. Я увольняю себя с должности. Устрою детям каникулы. Вот так.

Горцевер снял очки и принялся тщательно протирать линзы. У него был вид, что он вот-вот заплачет, но это только показалось Павлу — Горцевер не заплакал. Без очков он смотрелся лучше и симпатичнее.

— А мне спешить некуда, — вздохнул он. — Знаешь, мне всегда не везло с девушками. Я их боялся. Даже в школе, я всегда боялся показаться смешным. Представляешь, я и объяснение в любви? И потом, в университете, я тоже их боялся.

— И напрасно, — сказал Павел. — Девушки любят стройных и красивых, но замуж чаще всего предпочитают выходить за умных. Если они и не станут богатыми, то могут добиться известности. Неизвестно, чего женщине больше хочется — стать богатой или быть женой известного человека. Ты напрасно боялся, Савик.

— Теперь уже поздно сожалеть, — Горцевер надел очки и снова превратился в книжного червя. — Ты не возражаешь, если я воспользуюсь твоими таблицами?

— Ради Бога, — Альтов встал. — Отныне здесь все твое и только твое. И все-таки я бы советовал тебе не оставаться в обсерватории. Езжай в город. Хочешь, я тебя подвезу?

— И что я там буду делать? — вздохнул товарищ. — Все будут заняты собой, своими семьями, им сейчас не до меня.

— Ну, возможно, кто-то решить провести эти дни в удовольствиях, — сказал Павел. — Или сними проститутку, они тоже мучаются от одиночества. Вдвоем вам будет веселей. Так ты едешь?

Горцевер подумал и печально кивнул.

— Знаешь, я останусь, — сказал он. — Зрелище обещает быть удивительным. Пожалуй, я все-таки посмотрю.

2

Лиза и Нина выбежали ему навстречу.

Они были в одинаковых футболках и коротких клетчатых юбочках, только банты в волосах были разные — у Лизы розовые, а у Нины белые. Вылетели, схватились за него и защебетали, наперебой рассказывая, что происходило в доме днем.

Зоя вышла из кухни и внимательно посмотрела на мужа. Павел заставил себя улыбнуться.

— Есть будешь? — спросила Зоя.

Павлу не хотелось есть, но он кивнул.

Она ничего не спрашивала, просто сидела напротив, подперев щеку рукой. В глазах ее был вопрос, впрочем, об ответе она уже догадывалась. Потому вопрос и не задавала.

— Пять дней, — сказал Павел.

— Еще никто не знает? — она легко вздохнула.

— Наверное, решили не сообщать.

— Может, все-таки обойдется? — в глазах ее продолжала жить надежда на чудо. — Сколько раз ведь пугали, и каждый раз ничего не случалось.

— Теперь это точно, — сказал Павел, глядя в тарелку.

— Что ты решил?

— Завтра возьмем машину и поедем к морю, — отодвигая тарелку, сказал Павел. — Пусть пять дней, но они будут наши.

— Господи, о чем ты думаешь! — всхлипнула жена. — Какие пять дней! Надо что-то делать! Надо что-то делать! Ты же мужик, придумай что-нибудь...

Павел встал из-за стола. Подошел к жене и обнял ее за плечи.

— Ну, что ты, маленькая, — тихо сказал он. — Что ты! Это судьба! Успокойся и возьми себя в руки, дети ничего не должны знать.

Лиза и Нина играли во дворе.

Альтов долго смотрел на них, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. В горле стоял горький комок, который он никак не мог проглотить.

— Завтра едем к морю! — улыбаясь, объявил он. — Собираться можете уже сейчас. Главное — ничего нужного не забыть.

— Ура! — хором закричали близнецы, карабкаясь ему на руки.

В эту ночь они с женой исступленно любили друг друга, словно пытаясь тем избавиться от мыслей о том страшном, что предстояло им всем пережить через несколько дней. Пытались и не могли избавиться. Ближе к утру, когда утомленная жена все-таки забылась во сне, Альтов вышел на балкон. Небо было чистым. Оно было усеяно звездами, и одна из них выделялась своим ярким беспощадным блеском. Собственно, она уже была не звездой, она выглядела круглой белой горошиной, и эта горошина приближалась к земле. Павел подумал о Горцевере — наблюдения последних дней и в самом деле обещали стать сенсационными. Жаль лишь, что результаты этих наблюдений докладывать будет некому. Он постоял на балконе, чувствуя, как в глубине его души закручивается тугая спираль невероятной тоски, которую делало острее ощущение собственного бессилия что-то изменить в происходящем. За балконом дремал мир. Он потягивался ветвями деревьев, он вздыхал грудью степей, он поскрипывал колесами бытия, прислушиваясь к тиканью миллионов часов и неторопливо просыпаясь. Мир еще не знал, что время, отпущенное ему, истекает, а дальше произойдет невероятное — исчезнут города, останутся без листвы деревья, выгорит степь, и все вокруг будет так, словно никто и никогда не сотворял этот мир, а так и оставил его куском обожженной глины, над которой царит тьма. И ничего, ничего нельзя было изменить. Тифону предстояло ворваться в земную атмосферу и разорваться, превратив поверхность планеты в кипящий ад. По улице шел дежурный троллейбус, подслеповато глядя перед собой желтыми глазами фар, попискивал где-то в высоте торжествующий нетопырь, продолжая свою кажущуюся вечной охоту на комаров и мошек, роняли на землю преждевременные плоды деревья, спешили по своим утренним делам редкие прохожие, и все это было обречено, всему предстояло кануть в огненном смерче через пять дней, которые отныне стали вечностью, когда-то дарованной людям.

Павел вернулся в квартиру.

Близняшки спали. В детской комнате был привычный беспорядок, а на стульях были развешаны платьица, колготки, футболки, блестели застежками туфельки — девочки готовились в поездку к морю. Павел постоял, глядя в их спокойные безмятежные лица и сдерживая мучительный крик, рвущийся из души, потом прошел на кухню, нашел в холодильнике початую бутылку водки и выпил полстакана жидкости — жгучей и горькой, как тоска, что поселилась в его душе.

Пять дней!

Он вернулся в постель, некоторое время лежал, глядя бездумно в потолок. От жены веяло теплом. В окно заглядывали звезды. Всю жизнь он смотрел на звезды, чтобы в самом конце научиться их ненавидеть!

Павел скрипнул зубами. Пять дней. И ничего не сделать, ничего не изменить.

Рядом тихо и осторожно всхлипнула жена, и Павел понял, что она тоже не спит.

3

Берег моря у Судака каменистый.

Вода в бухте была прозрачная и, если сидеть на камне неподвижно, можно было увидеть осторожных мальков, склевывающих что-то со дна. И еще можно было увидеть медленное колыхание водорослей на хребте рифа, начинающегося у скалы и извилисто уходящего в открытое море.

Они поселились в небольшом рыбачьем поселке и ходили купаться в бухту.

— Если смотреть внимательно, — сказал Павел, — можно найти камешек с дыркой. Его называют курим богом. Тот, кто носит такой камешек, всегда защищен от несчастий.

— Ура! Даешь куриного бога! — крикнули близнята и побежали его искать.

— Мне страшно, — сказала Зоя, глядя вслед дочерям.

На глазах у нее были слезы.

— Это лучшее, что мы могли для них сделать, — Павел лег на спину, закидывая руки за голову.

В пронзительно голубом небе бледно светились два серпа — один большой, другой значительно меньше. Первый серп принадлежал Луне, второй — приближающемуся Тифону. Он выглядел вполне безобидно, даже не верилось, что от него исходит смертельная угроза Земле.

— Может, это все-таки ошибка? — с надеждой спросила Зоя.

Павел промолчал.

Над расчетами сидели виднейшие специалисты, результаты их вычислений проверялись не один раз, и каждый раз результат был неутешительным. По расчетам Тифон должен был упасть в Атлантике вдали от суши, но это мало что меняло — ударная волна от падения должна была обойти мир восемь раз, а приливная волна в отдельных районах Земли должна была достичь высоты ста восьми метров. Все остальное сделают испарившийся в атмосферу океан и сажа от многочисленных лесных и технологических пожаров. Об этом не хотелось думать.

Дети прибежали запыхавшиеся и веселые. Глядя на них, Павлу хотелось заплакать. Он едва сдерживался. Напряжением воли он заставил себя беззаботно улыбнуться.

— Быстренько купаемся и одеваемся. После обеда мы едем кататься на каруселях!

— Ура! — снова закричали близнята, радуясь приятным сюрпризам, которые обрушивались на них каждый день. — А что мы будем есть?

— Я хочу шашлык, — закричала Лиза.

— А я — пахлаву! — подхватила Нина.

Они поднимались к поселку. Каменистые и невысокие горы грели проросшие травой бока под жарким южным солнцем. Над ними гулял ветер.

— Кто-то сидит, — сказала Зоя.

Павел посмотрел.

На круглом ноздреватом камне, опасно нависшим над крутым склоном, сидел человек. Сидел и смотрел в море. Павел подумал, что это, наверное, очень хорошо — сидеть вот так и смотреть в море. Потому что если в такие минуты человек один, значит, он и в самом деле одинок, и ему не надо заботиться о близких. Это было настоящим счастьем — быть одиноким в такие дни, и Павел позавидовал сидящему на скале человеку. Боль за других всегда обжигает сильнее, одиночество перед смертью — лучшее, что может подарить человеку жизнь.

— Папа, папа, ты купишь нам в городе мороженое? — хором закричали близнецы.

— Конечно, куплю, — сказал Павел, беря обеих за руки.

— Мне купят фруктовое! — тут же заявила Лиза.

— Подумаешь! — фыркнула Нина. — А мне купят такое... ну, знаешь, там еще на обертке пингвиненок с флагом в руке!

4

Они катались на каруселях, ели мороженое, ходили в кино и усталые возвращались на берег моря. Вечером они купались в бухте. Вода была чистая и спокойная, в глубине ее светились загадочные крошечные огоньки, и темнеющий мыс как никогда походил на хребет спящего в глубине зверя. Луна исчезла, теперь на дневном небе был виден лишь молочный серп Тифона. Павел попытался представить себе, как Тифон выглядит при наблюдении его в телескоп, на душе от этого стало тоскливо и пусто. Мысли о приближающемся конце света нельзя было выбросить из головы. Это все равно, что попытаться тридцать секунд не думать о черной кошке. Если ты поставишь себе такую цель, то обязательно будешь постоянно видеть такую кошку, ты даже сможешь рассмотреть ее зеленые глаза, острые коготки и клыки, выступающие по краешкам темногубого рта.

Зоя ночами плакала.

Павел выходил во двор, включал транзисторный приемник и вслушивался в голоса дикторов. Говорили обо всем. Кроме Тифона. Приближающийся астероид давно стал секретом Полишинеля. Тайну — особенно тайну такого рода — невозможно сохранить, рано или поздно о ней узнают, и будут передавать ее из уст в уста, какие бы запреты не налагали на ее распространение правительства.

Несомненно, где-нибудь пытались предпринять какие-то меры, лихорадочно отстраивали в шахтах убежища для избранных, запасались в них продовольствием — люди всегда сопротивляются неизбежному, покорность судьбе не в характере человека, даже упав в пропасть, он все равно будет пытаться взлететь. Но эфир в радиоприемниках был спокоен.

Прошел третий день. Близилась третья ночь.

Старый человек сидел на скале. Он даже не обернулся при звуке шагов Альтова.

— Если смотреть на море во время заката, — сказал он, не поворачиваясь, — то в тот самый момент, когда верхушка солнца скроется в море, можно увидеть зеленый луч. Говорят, что это сказочное зрелище. И еще говорят, что если в этот самый момент загадать желание, оно обязательно сбудется.

— Но солнце уже село, — сказал Павел.

— Я сижу уже вторую неделю, — сообщил старик, поворачиваясь, наконец, к собеседнику. — И ни разу его не видел. Возможно, что его можно увиден, только раз в жизни. Это ты купаешься в бухте с детьми?

— Я, — сказал Павел.

— Это ты хорошо придумал, — сказал старик. — Это ты правильно придумал. Даже последние дни должны быть радостными. Особенно для них.

Павел сел рядом со стариком на прогретый за день камень.

Где-то у горизонта небо смыкалось с водой, и их разделяла узенькая быстро угасающая полоска заката. В темнеющем небе выступили по южному яркие, хотя пока еще редкие звезды.

— Странно, — сказал старик. — Знаешь, о чем я думал последнее время? Я думал о человеческом эгоизме. Мы ведь искрение верили, что Вселенная создана под человека и для человека. Что мы незаменимый инструмент Мироздания. И вдруг оказалось, что Мирозданию на нас наплевать. А мы не более чем мелкие козявочки, паразиты, ползающие по телу планеты. Более обидной пощечины человечество еще не получало. Ты кто по профессии?

— Я был астрономом, — сказал Павел, криво усмехнулся и добавил: — До последнего времени. Собственно, нашей обсерватории принадлежат самые первые наблюдения Тифона.

— Ну, вы-то ни в чем не виноваты, — сухо сказал старик. — Вы только обнаружили эту дрянь и сделали необходимые расчеты. Если бы это не сделали вы, это обязательно сделали другие. Люди любопытны, и не одни вы разглядываете небо в подзорную трубу.

— Мы смотрим на небеса в телескопы, — поправил Павел.

— Да-да, конечно, — старик с некоторым любопытством посмотрел на него. — Конечно, в телескоп. Это я просто оговорился. Смотрите на небо в телескопы. И воображаете, что познаете Мироздание. А на самом деле вы разглядываете вчерашний день, даже не вчерашний, ведь свет идет к нам от других галактик миллионы лет. Звезды давно погасли, их уже нет, а вы рассматриваете и изучаете их вчерашний свет.

— Если бы Тифон был вчерашним светом! — вздохнул Павел.

— Да, — кивнул старик. — Простой каменный обломок, который вскоре изменит историю Земли. Земля останется, просто на ней не будет назойливых и всюду лезущих существ, какими были люди. Знаете, меня всегда поражала человеческая смерть. Еще вчера человек суетился, добиваясь чего-то в жизни, а сегодня он лежит в гробу равнодушный и отстраненный от окружавшего его мира. Все будет продолжаться, не будет только его. И неважно, кем он раньше был — бомжом или миллиардером. Смерть уравнивает всех. Вы меня понимаете?

Павел кивнул.

— Они забьются, как клопы, в свои убежища, — улыбнулся старик. — Может быть, кое-кто из них и в самом деле останется в живых. И, знаете, они пожалеют об этом. Ведь в суматохе гонки от смерти они обязательно позабудут о простом человеке. Они сочтут его недостойным выжить. Потом, когда все кончится, они выползут на свет. И увидят, что мир изменился, что их миллиарды ничего не значат. И тогда они поймут, что если хотят выжить, они должны пахать землю, сеять зерно, убирать навоз из-под оставшихся в живых животных. Жизнь в каменном веке ничуть не лучше смерти, особенно если ты привык к технологическим удобствам. А та Земля, которую они увидят после катастрофы, будет совершенно непохожа на ту, с которой они ушли под землю.

— И вы сидите здесь, раздумывая об этом? — удивился Павел.

— Поймали, — сказал старик. — Признаться, ни о чем подобном я не думал, все это я выдумал только сейчас. Смотрю, у вас плохо на душе, дай, думаю, сделаю приятное человеку.

5

В последний день они с утра отправились в бухту.

Вода в бухте была безжизненно пустой. Не было видно даже мальков — они жались ко дну. Павел смотрел на часы — казалось, что секундная стрелка стала стремительной, секунды стали бежать стремительнее, словно время торопилось завершить свои дела до падения Тифона.

Девочки визжали и плескались в воде.

— Когда? — спросила Зоя.

— В одиннадцать двадцать пять, — сказал Павел. — Но еще будет немного времени. Это как камень бросят в стоячую воду — пока круги от него добегут до берега...

Жена вздохнула.

Девочки прибежали мокрые, довольные и плюхнулись рядом с отцом на горячие камни.

— Нинка меня в воду толкнула! — пожаловалась Лиза. — Я нахлебалась. Это нечестно, нечестно! Я спиной стояла!

Нина рассматривала что-то лежащее на ее ладошке.

— Что это у тебя? — спросил Павел.

Маленький белый голыш с дырочкой в центре.

— Курий бог! — обрадовался Павел. — Тебе повезло!

— Я тоже, — заныла Лиза. — Я тоже хочу куриного бога!

Павел вновь украдкой посмотрел на часы. Стрелки показывали десять часов пятьдесят пять минут.

— Папа, пап, а мы поедем сегодня кататься на каруселях?

— Видно будет, — строго сказал Павел.

Где-то на западе раздался тяжелый басовитый звук, словно рванули самую толстую струну на гитаре. В расчеты вкралась ошибка размером в тридцать минут.

Земля тяжело вздрогнула.

— Сядьте, — сказал Павел, и, когда девочки сели рядом с ним, он обнял их руками. Жена прижалась к спине, и он чувствовал мягкость ее груди под тканью купальника. Сердце жены билось мелко и часто, словно она долго бежала и никак не могла успокоиться.

На чистое бездонное небо с запада стремительно наползали белые стрелы перистых облаков. Они были похожи на листья папоротника, который сказочным образом прорастал на синей почве земли.

— А сейчас мы сыграем в одну игру, — сказал Павел. — Сейчас мы закроем глаза и будем соревноваться, кто дольше продержится. Чур, не подсматривать!

Девочки прижались к нему и послушно зажмурились. Лиза даже закрыла лицо маленькими ладошками.

Павел смотрел на скалу. Его вчерашний собеседник сидел на скале и был похож на статую, поставленную в память о человечестве.

Стремительно набирал силу ветер.

— Пап, ну, скоро? — нетерпеливо спросила Нина.

— Сейчас, сейчас, — сказал Альтов, еще крепче обнимая детей за плечи.

В правой руке у него был зажат какой-то посторонний предмет, но мысли Павла были заняты совсем иным, и он даже не сразу вспомнил, что это найденный дочерью курий бог — талисман, оберегающий от несчастий. А когда вспомнил, лишь крепче зажал камешек в руке и взмолился мысленно со всей неистовой силой человека, уже потерявшего надежду, но все еще пытающегося изменить невозможное.

Желание человека — последняя ниточка, которая соединяет его с настоящим и дает надежду на то, что оно не станет печальным прошлым.

Царицын, 19-20 ноября 2004 года.