От приисков озера Лак-Лабиш с первых весенних дней

Путями отцов из дальних концов плывёт старателей рать.

Насиделись в снегу, сшибли деньгу – теперь им всего нужней

Потискать девку, устроить спевку, напиться и поорать.

Весна налетела – святое дело! Оттяжка людям нужна.

Из челнов на песок, оттянув носок, сигает народ толпой.

А когда подойдёт поотставший флот – гульба начнётся сполна,

Все парни с приисков Лак-Лабиш уйдут в смертельный запой.

Сопят тяжело, рот сушью свело, и словно уголь – кадык;

Пуще всех, как печь – ну ни сесть ни лечь, – полыхал Атабаска Дик.

Он строен, высок – как есть колосок; как трёхлеток-медведь, здоров;

Ловок, силён – и по праву он всей шайке был голова;

На корме у руля – он за короля; меж скал и пенных бугров

К Большому Каскаду он всю бригаду сплавил часа за два.

От каскада на плёс – до корней волос вспотев, волокли бегом

Лодку, поклажу и прочую лажу; каждый из нас привык

Свою судьбу таскать на горбу – но думали о другом,

О близкой пьянке и буйной гулянке; всех злее томился Дик.

Как вечер спустился – на борт попросился, окликнувши нас сквозь тьму,

Здешний таёжник Джимми Картёжник, парень маленько дурной;

Хихикая дико, мигнул он Дику, увёл его на корму,

Жаждой горя, показал втихаря фляжку – в ней виски ржаной.

Предложил глотнуть, чтоб прочистить грудь – оказался в ногах нетвёрд:

Под общий крик болван-лесовик кувырком полетел за борт.

Вниз башкой – бултых! Мне аж спёрло дых: Джимми плавает как топор!

Машет руками, сучит ногами, тянет его в глубину.

Перевёл я взгляд: Дик скинул бушлат, в шпангоут ногу упёр

И громко сказал – я услыхал: «Сейчас я за ним нырну».

Раздался рык: «Ты рехнулся, Дик! Утопнешь! Верный каюк!

То не шутки, брат! Осади назад! Уж лучше один, чем два!»

Мы навалились, дружно вцепились в Дика десятком рук,

Сопим, пыхтим, отпускать не хотим – сил хватает едва.

А Дик хохотнул, нас отшвырнул – попадали кое-как, —

И прыгнул – жуть! – в бурлящую муть, где булькал пьяный дурак.

Среди бурунов и пенных валов он как поплавок скакал,

Джима догнал, за ворот поймал, хотел подтянуть назад;

Против потока бился жестоко – я видел его оскал;

Волок он Джима, да неудержимо сносило их в водопад.

А что было с нами? Стояли столбами, со страху как снег бледны,

Глядели, как смерть принимает друг в кипящей пене реки,

Как сносит его на смертельный уступ всей силою быстрины,

И как он с гребня нам подал знак прощальным взмахом руки.

Втянуло их в водобойный ад, вспененный добела;

У нас – ум за разум; вдоль берега разом рванули – искать тела.

И всплыли они в ледяном кипятке, что без огня бурлил,

Два жалких тела, сбиты в одно, застывшие два мертвяка;

И кожа их холодна была, как глинистый донный ил;

Не чаяли мы, что живы они – печаль была глубока.

Мгновенья тянулись будто часы; чернее тучи стоим,

Видим ясно – они мертвы, и не верится, что конец.

Тут я усёк – и кричу: «Расступись! Дайте воздуху им!

Дайте, братцы, им раздышаться! Чую биенье сердец…»

Дик вздохнул и открыл глаза, глянул на нас в упор

Взглядом сонным, потусторонним – как будто нас не видать;

Глянул на Джима, глянул вокруг, глянул в небесный простор —

И по лицу его разлились довольство и благодать.

Забыв, что бешеная река чуть жизнь его не взяла,

Дик пробурчал – я услыхал: «Слава Богу! Фляжка цела».