Бар «Самородок» был открыт, и виски тёк рекой.

Играли в кости Майк с Мари над шахматной доской.

Вопя на пьяных: «Не ори!» – и брякая костьми,

Майк увидал – стоит в двери девчушка лет восьми.

И буркнул Майк: «А вот и Нелл! Паршивые дела!

Папашу-неудачника искать сюда пришла.

Маккласки, вшивая свинья, конечно, в доску пьян —

Лакает виски с Вайолет, забившись в мой чулан».

«О бедный крошка! Так один! Ты только посмотри!

Я врезать этой Вайолет!» – заметила Мари.

К юконским нравам я привык, и сам давно не свят,

Но как увижу, что дитя вступает в пьяный ад —

Хочу под стойку заползти от лютого стыда,

Да и другим не по себе бывает иногда.

Все обалдели – чисто пни; затих ругливый ор,

Повис, до рта не донесён, недопитый ликёр.

О, золото её волос! Лазурь небесных глаз!

Как будто чистый ангелок вдруг снизошёл до нас.

Майк на колени взял её – эх, чёрт меня дери…

«Бедняжка крошка! Очень мил!» – заметила Мари.

Тоска, печаль и детский страх читались по лицу.

Прильнула к Майковой груди – ну будто бы к отцу.

Ей Майк тяжёлою рукой по волосам провёл…

И вмиг нетрезвый наш народ стал возмущён и зол,

Когда в нависшей тишине, которой громче нет,

Раздался пьяный глупый смех красотки Вайолет.

Мари вскочила – и в чулан; мы обратились в слух;

Раздался громкий бабий визг и звуки оплеух;

А возвратилась к нам Мари – растрёпана, как сноп:

«Я врезать этой Вайолет и в оба глаз, и в лоб!»

Смешал коктейль из сахара, яиц и молока

Сам бармен Билл, в стакан налил: «Дочурка, пей пока!»

С улыбкой радостной она глоточек отпила…

Вздохнув, полсотни чёрных душ отмылись добела.

И Джо Плясун вскочил на стул, над стойкою навис,

Про майский полдень затянул, про ландыш и нарцисс.

А Джонс Резиновый Сапог торжественно изрёк:

«У крошки Нелл, скажу я вам, чудесный голосок.

Живу я рядом, слышу сам – не сплю аж до зари».

«Она попеть, быть может, нам», – заметила Мари.

Нет, я совсем не размазня, лить слёзы – не по мне,

Но Нелл запела – у меня мурашки по спине;

Крутой народ вздыхал-молчал, проклятья проглотив,

Пока над стойкою звучал тот простенький мотив;

Навроде так: «Побудь со мной, настал вечерний час…»

Певала это матушка по вечерам у нас.

Малышкин тонкий голосок прозрачен, нежен, чист —

Я задрожал, как на ветру сухой осенний лист,

Про детство начал вспоминать – ну хоть глаза утри…

«О, я начать рыдать-кричать!» – заметила Мари.

И Одноглазый Майк сказал: «Девчонке здесь хана.

Пусть, в память матери, теперь покинет нас она.

Посёлок наш – притон греха, отец неисправим.

Мы в школу монастырскую малышку отдадим».

И мрачный бородатый люд мешки свои достал,

И кучу золота в момент на стойку наметал.

«Примерно тыща звонов здесь, – сказал довольный Майк, —

Пропойный долг – почти что весь – поселка Лаки-Страйк!»

«Вот мамин крестик – серебро снаружи и внутри, —

Я ей на шею подари», – заметила Мари.

Так Нелли путь свой начала; с тех пор прошли года;

Из бара Майка до высот взошла её звезда.

Из всех из тех, кто крошку Нелл услышал в первый раз,

Почти на свете никого – живых лишь двое нас.

Все сардо-пьяницы давно покоятся в гробу.

Вот-вот поселок Лаки-Страйк разделит их судьбу.

А Нелли в опере поёт: «Богема» – ты слыхал?

На каждом представлении народу полный зал.

Блондинка-дама, что при мне – гляди, но не дури, —

Моя любимая жена, француженка Мари.