Весь Юкон знал об «Элис Мэй» – о пароходе том,

Что шлепал тихо по реке из Доусона в Ном.

Там Сайлас Гир был капитан, хозяин, рулевой;

Порой он льдины обходил, путь пролагая свой;

А если лёд дыру пробьет – латал он дыры сам,

И сам же ёлки для котла рубил по берегам;

Он не боялся бурных мест, знал хитрости реки;

Бывало – смело направлял он судно в ручейки;

Осадке малой «Элис Мэй» не зря дивились все,

А кэп твердил: «Мой пароход пройдет и по росе».

Суда придут, суда уйдут, уж так устроен мир —

Но пароход за годом год вёл, как и прежде, Гир.

Кто с ним знаком – тот слабаком назвать его не смел;

Но лишь молочную еду Гир из-за язвы ел.

Корову Кэтлин он купил – источник молока:

Круглы бока, мила, мягка, как голубок, кротка.

Без молока придет беда! Он знал – и потому

Корова всюду и всегда нужна была ему.

Каюта Сайласа была и одному мала —

Но он ее разгородил, чтоб Кэтлин там жила.

Она его приятным «му-у» будила по утрам,

И он, погладив морду ей, шел по своим делам.

Как день пройдет среди забот, и ляжет в койку он —

Лишь под коровий громкий храп к нему являлся сон.

С восторгом Юкон наблюдал всегда картину ту,

Как плыл бывалый капитан с коровой на борту.

Она жевала, он курил… Глядели на закат…

К ним поэтесса как-то раз пришла – Белинда Бадд.

Просилась в рейс на «Элис Мэй», чтоб сочинять, она —

Мол, «будет книга о реке романтики полна».

Был удивлен немного он: «На корабле моем

Для пассажиров места нет, и мы их не берем.

Моя лоханка – грузовик; нет номеров для дам;

Каюта есть – она моя и непригодна вам.

Ее длина и ширина – пожалуй, футов шесть,

Причем живем мы там вдвоем: еще корова есть!»

Она в слезах сказала: «Ах! С коровой – ну и что ж?

Я так прошу! Я опишу, как Юкон наш хорош!»

Был жарок пыл – и подкупил! Гир молвил: «Ну и ну!

Каюту вам отдам, а сам на палубе засну».

Шел пароход три дня – и вот явилась мисс к нему:

«Корова мне мила вполне! Но надоело «му-у»…

Лишь рассветет – трубит фагот (вот так мычит она…);

Когда же спит – она храпит, а я лежу без сна.

Не только «му-у» мне ни к чему, но и ее любовь!

(Ее язык – шершав, велик – мне больно лижет бровь…)

И нет поэм – увы, совсем… Ваш добрый нрав ценя,

Хочу просить переселить корову от меня».

Был мрачен кэп, почти свиреп; он прорычал в ответ:

«Плохой сюрприз! Для Кэтлин, мисс, другого места нет.

Нам не до муз – на судне груз: и сверху, и внизу;

И спит на палубе народ – старателей везу…

Мне очень жаль, что здесь едва ль поскачет ваш Пегас,

Что вас от строк совсем отвлек янтарь коровьих глаз.

Глаз этих свет! – прекрасней нет на свете ничего;

Ее язык! – я так привык к шершавости его…

Хоть я далек от строф и строк – проблема мне ясна;

И я возьмусь, и я клянусь: не устоит она!»

Сидела мисс коровы близ, судьбу свою ждала —

Скучна, кисла… Зато была корова весела.

А Гир – искал, весь день мечтал уладить дело он,

Придумать план… (А капитан был дьявольски умен!)

И вот он встал и заорал матросам: «Всё о-кей!

Я очень рад! Тащите Бадд на палубу скорей!

Ура, друзья! Придумал я! Настал конец тревог!

На целый мир лишь только Гир придумать это мог».

Услышав крик, она за миг по трапу поднялась;

Решила Бадд: «Закончен ад; о, как я заждалась!»

На трап другой ступив ногой, шел к Кэтлин капитан;

Он был, как черт, собою горд, был от блаженства пьян.

Потом – назад! Глаза горят! На палубу взошел —

И нашу мисс по трапу вниз немедленно повел.

«И ночь и день – коль вам не лень – пишите сто поэм…

Отныне нет у вас, мой свет, с коровою проблем!

Я размышлял, и час настал – я гением блеснул;

Я Кэтлин взял – и отвязал, и – гляньте – развернул!

Конец всему! Не будет «му-у»! Додумался о том

Я нынче сам! Корова к вам теперь стоит хвостом».