Пять дочек мама родила, но всех не сберегла она;

Я младшей, слабенькой была – а жить осталась я одна.

В глаза мне мама день-деньской глядит то злобно, то с тоской.

Восьмой десяток ей уже, и мне немало – сорок три,

И так прескверно на душе, и сердце рвется изнутри,

А люди на язык остры – твердят: «Ну прямо две сестры!»

Ужасно горько мне, но я скажу вам эту правду все же:

Старушка-матушка моя – на вид куда меня моложе.

Я с ней в согласии живу, но дайте волю – разорву!

У мамы вольная натура, что скажет-вложит – то не вынешь:

«Ты слабовольна, просто дура, ты в девках проторчишь и сгинешь,

Тебе бы дома все сидеть да на старуху-мать глядеть».

О, жалость – горькое питье; его я выпила до дна;

Свое нелепое житье весь век влачить обречена;

Давно я маму прокляла: зачем меня ты родила!

Будь проклят день и проклят час, когда явилась я на свет;

Я удивлю весельем вас, когда узнаю: мамы нет.

Она не вечная особа; ужо спляшу на крышке гроба!

Едва раскроет рот она – я становлюсь тупой и злой;

«Бедняжка Элис все одна!» – и настроение долой.

Она бодра, а мне – что плеть: кой черт нудит меня жалеть!

Мы с нею об руку идем, тихонечко и не спеша,

И весь народ бубнит кругом: «Ах, как та пара хороша!»

Не разлучаемся мы с ней – и ненависть в душе сильней!

Я кашляю, я вся в поту, и давит слабость поутру.

Я знаю мамину мечту – что я вперед нее помру.

Чтоб раньше сдохла вся родня – желанье жжет сильней огня!

Мать стряпчего не станет звать, пока совсем пластом не сляжет;

Могли бы мысли убивать… боюсь я – Бог меня накажет!

Мой тон за завтраком премил: «Что, мама, кофе не остыл?»