В цирюльню к Джо вчера зашёл – лови и постигай! —

А там – балбес и балабол, зелёный попугай.

«Ты рррогоносец!» – голосил он, не жалея сил.

«Уймись, зараза, и заткнись!» – его я попросил.

А он, упрямый правдорез, по жёрдочке скользя,

С такой угрозой в душу влез, что вытерпеть нельзя:

«До сотни лет – учти, урод, – живёт наш птичий род.

Я буду жить и не тужить, а ты – наоборот.

Я мирно семечки лущу – то мой насущный хлеб,

Кудахтаю и верещу; твоя дорога – в склеп.

Безмолвен, туп, холодный труп – ты прорастёшь травой.

Сижу, клюю жратву мою; ты станешь сам жратвой».

«Поди ты прочь и не пророчь! А я ещё не плох.

Клянусь – с тобою разберусь, чтоб прежде ты подох.

Пять фунтов, Джо! Купюра – вот, хрустяща и свежа.

Я птичью речь прошу пресечь при помощи ножа».

А Джо: «Наличность мне нужна, и деньги взять не срам;

Пять фунтов – славная цена, но резать будешь сам».

Я птицу чёртову забрал в свой загородный дом,

Все то, что он бубнил и врал, я выносил с трудом.

Я нож достал – он в позу встал: мол, клювом долбану!

Ну, коли так – держись, дурак: сейчас башку сверну!

«Братоубийца! – он орёт. – Поэт, ты попке брат,

Когда рифмуешь кровь-любовь по сорок раз подряд!»

«Похоже, так. Ты не дурак. Ты, я – два болтуна».

Премудрость попугайская вдруг стала мне видна.

Как мне приспичит сочинять – он мигом тут как тут;

Мы с ним вдвоём слова куём – глядишь, стихи текут.

Вот пара строк – он мне помог сварганить их за час,

Он без чернил их сочинил – и кто поэт из нас?

Он лепит рифмы, льёт слезу лирических длиннот,

А я лишь семечки грызу, да знай пишу в блокнот.

Век попугая – сотня лет (так утверждает миф),

И мне его не пережить, покуда сам я жив.

И я бегу в дурном кругу, болтаюсь на миру,

Улучшить мир я не смогу – от скукоты помру;

Вниз головою я вишу – и направляю взгляд

На то, как человечий род творит из рая ад.

Приди Спаситель в этот ад – ему признанья нет,

Весь мир откатится назад на пару тысяч лет.

Будь проклят тот, кто весь свой век на жёрдочке сидел,

И ничего не сотворил для поправленья дел!

Пускай мой стих уныл и вял – на это мне плевать,

Да я бы лучше дуба дал, чем зряшно куковать!

Коль ты поэт – пиши, слагай, и верен будь стиху,

А не скрипи, как попугай, что сыплет шелуху!

Пернатый друг, кормись из рук, дели со мной нору,

И плюй в тетрадь, и на пол гадь – не бойся, подотру.

Ведь я всего лишь человек, прожил – и был таков.

На кой мне сдался птичий век длиною в сто веков!