В пивной темно, да глаз востёр: там, опершись на бар,

Сидел сам Джобсон – репортёр из ежедневной «Стар».

«Входи, садись, шатущий чёрт, загни о сём о том!»

«Я не могу – спешу на борт: мы в Триполи идём.

Сойду в Трабзоне на причал, увижу Тимбукту —

По карте долго изучал я эту красоту.

Схвачу удачу за подол, полмира истопчу,

Пока конец мой не пришёл – романтики хочу!»

А он над кружкою зевнул и пробурчал: «Угу!

Садись со мной, упрямый мул, глотни, пока на берегу».

Дружок мой Джобсон – репортёр, приют его – нора;

Пронырлив, ловок и хитёр; он – лиходей пера.

Он зол и крут – богатый люд бичует только так,

А сам сидит – спроста глядит, скромняга и бедняк.

Он знает всё, что надо знать; шустрит и прёт, как лось;

Он должен людям рассказать, Что-Где-И-Как-Стряслось.

Он слышит всё, что на слуху, и оба уха он

Всегда вострит на Чепуху, Которой Мир Сражён.

Там революция грядёт, там свергли короля…

А Джобсон курит, пьёт, плюёт и гонит тра-ля-ля.

Мы почесали языки, по всем делам прошлись;

Усмешки злые угольки в глазах его зажглись.

Он плёл мне про больших людей – я с ними незнаком,

И вообще держал себя со мной, как с простаком.

Он первосортный строчкогон, ему на всё плевать,

Всех властных мира любит он издёвкой поливать.

Я попрощался кое-как; он кинул хитрый взгляд:

«Ты, братец, попадёшь впросак – попёр такой расклад!

Запахло жареным вокруг, правительству хана;

Гляди – пропустишь, старый друг, лихие времена!»

Я был горячий, молодой, изведал все пути,

За путеводною звездой я поспешал идти.

Пять лет без малого бродил сплетеньями дорог,

И вольный светлый путь манил – сойти с него не мог.

Луна плыла меж облаков; ложились тени ниц

От храмов, башен, городов, мечетей и гробниц;

Я брёл с высот, где воздух жжёт, сквозь дикий горный мир

В далёкий край – глухой Китай, в таинственный Кашмир;

С тропы, ведущей прямо в ад, я не желал свернуть,

И на верблюде, как номад, спешил в опасный путь;

Я всё изведал, всё узнал; я забредал в края

Заблудших Душ – и миновал их, жалость не тая;

Я смерть лицом к лицу видал, во прах низвергнут был,

От жажды гибнул, голодал – но эту жизнь любил!

И вдруг устал я, захандрил – бродяжить не могу,

И в старый Лондон поспешил, к родному очагу.

Я пыль дорог с лица отёр, пошёл в знакомый бар,

Где с кружкой пива – репортёр из ежедневной «Стар».

«Привет! Садись, бродячий пёс! Порассказать что есть?

Давно ли чёрт тебя унёс, и вот ты снова здесь!»

«За это время повидал я много разных стран —

И Саравак, и Самарканд, Гонконг и Кордофан,

Венесуэлу и Тибет, Гуаякиль, Пекин,

Москву, Париж и Назарет, Багдад, Рангун, Бенин;

Моря я видел всех цветов, и острова в цвету,

Я все широты пересёк, любую долготу;

На Чимборасо я влезал, я видел Чёртов Мост,

На Канченджанге я стоял, рукой касаясь звёзд;

Я видел Тибр и видел По, я видел Белый Нил,

По Брахмапутре, Хуанхэ, по Амазонке плыл…»

А он над кружкою зевнул и пробурчал: «Угу!

Я этот твой большой загул одобрить не могу.

Похоже, мы идём ко дну, кругом сплошной обвал,

Взгляни, тупица, на страну – ты много прозевал!»

По нищим землям кочевал я в простоте святой,

По-братски хлеб я преломлял со всякой сволотой;

Со мною всюду был мой Бог; измучась и сомлев,

Взывал к Нему в пыли дорог и ведал Божий гнев.

Но Джобсон, что торчит в пивной все ночи напролёт,

Мне говорит, что я дурной; похоже, он не врёт.

Да, Джобсон – лев газетных драк, горжусь я дружбой с ним.

А я – бродяга и чудак, мне век не стать другим.