Купите карандаш – всего лишь грош.

Продрог, устал и вымок я насквозь.

Поверьте, сэр, в работе он хорош.

Ни штуки нынче сбыть не удалось.

Спасибо, сэр. А карандаш – он ваш.

Нет, я не нищий. Как могу – тружусь.

Зелёный, красный, чёрный карандаш…

Я занят тем, на что теперь гожусь.

В иные дни хватает на еду,

На чашку кофе и ночлег в дому.

В иные – на скамейке сплю в саду.

Совсем немного надо одному.

Простите, вы художник? Так и знал.

Кто, я? Нет-нет. Ещё издалека

Заметил, как в аукционный зал

Вы заходили – видно знатока.

Художник Стронг – он автор «Светлых чар»,

Что выставлены в лот – известен был.

Свой паутинный штрих, свой лунный дар

В эльфическом этюде воплотил.

Картина в целом хоть и хороша,

Но всё ж – дешёвка. Может, потому,

Что маялся художник без гроша,

Ведёрка угля не было в дому.

Работал на износ – не напоказ.

А вызрели плоды его души —

Исчез. К полотнам липнут сотни глаз,

И взвинчивают цены торгаши.

А Дэвид Стронг уж вылетел за круг —

Пачкун бездушный, выжатый лимон.

Откуда знаю? Да из первых рук.

Я – Дэвид Стронг. Да, сэр, я – это он.

Откроешься – и сам не разберёшь,

Зачем открылся. Ноет старый шрам.

Вы думаете: пьяный бред и ложь?

Нет, правда. Да и что за дело вам…

Дни славы – это было так давно.

Признаться тяжко, истина горька.

На свет явилось это полотно

В Париже, в тусклом свете чердака.

Мне для него позировала дочь.

Вот почему я каждый вечер тут.

Картина – дрянь. Но видеть мне невмочь,

Как детского лица черты цветут.

И страх меня терзает, как мороз,

Что выложат деньгу и унесут…

Халтура, чушь – но дорога до слёз.

И я молюсь и верю в Божий суд.

Да, сэр, порою мысли кувырком.

Когда-нибудь я вышибу стекло,

Схвачу картину, кинусь прочь бегом…

Простите, сэр – заврался. Тяжело.

Похож на краба – сгорблен, колченог,

Парализован, согнут до земли.

Приход беды я угадать не смог:

Удар, другой – и я лежу в пыли.

Достиг недосягаемых высот

И всё имел – успехи, славу, честь;

Я полубогом мнил себя. И вот —

Глядите: вот каков я нынче есть.

Моя дочурка всё мне отдала,

Меня освобождала от забот,

Хотелось плакать – весела была.

Так десять лет прошли за годом год.

Мой дар был редок – честно вам скажу.

Иссяк, зачах – да разве дело в том!

Хоть на себя я руки наложу —

Девичий смех не возвратится в дом.

Был невелик достаток – продавать

Не мастер я картины, а она

Уже могла неплохо рисовать,

И будущность казалась нам ясна.

Вослед за светом набегает тень.

Ей хворь глаза кругами обвела.

Слабела и бледнела. Грянул день,

Когда она подняться не смогла.

Врач поглядел и крякнул: «Вот что, друг,

Твою дочурку от беды спасёт:

Немедленный отъезд на тёплый юг,

Хороший стол, заботливый уход».

Отъезд на юг, уход… А что ещё?

Ошеломлён, опомнившись с трудом,

Укутав дочь потрёпанным плащом,

Я оглядел наш небогатый дом.

Подумал: напишу букет лилей,

Пейзажик – и клиента ублажу.

Но с каждым днём бывало тяжелей

Мне кисть держать – ведь сам едва хожу.

Дать ей уход – недоставало сил.

Спустился вниз, укрылся под стеной,

И шляпу снял, и нищенски просил

У всех, кто мимо шёл во мгле ночной.

Мне вскоре накидали горсть монет.

На них купил я хлеба, молока…

Всё это было лишь оттяжкой бед —

Дочь таяла, как тают облака.

Я в темноте проснулся – дочь звала:

«Я мёрзну, папа. Ты куда ушёл?»

Ручонками за шею обвила

И прошептала: «Вместе хорошо!»

Я знаю – боль не мучила её.

Согреть ладошки ей не мог никак.

Тихонько погрузилась в забытьё,

И, перестав дышать, ушла во мрак.

В окно пробился серенький рассвет,

А я был глуше каменной стены.

Рыдать – нет слёз, стенать – дыханья нет.

Уста её, как глина, холодны.

Я встал. По узкой лестнице сошёл.

Всё небо облепил туманный ил.

Как полоумный, спотыкаясь брёл.

Рой призраков навстречу мне спешил.

Бродил весь день – без глаз, без языка.

И вдруг застыл, как вкопанный, в тоске.

Прибит листок к двери особняка —

И вот что я прочёл на том листке:

«Аукцион картин! Роскошный лот!

Собрание шедевров, краски, цвет!

Художник умер – полотно живёт!»

Вовнутрь спешили люди – я вослед,

И скромно встал поодаль, на краю,

Боялся, что узнают. Грянул гонг.

Я услыхал фамилию свою:

«Бретонский праздник»! Автор – Дэвид Стронг!»

(Любимейшая из моих работ,

Рыбацкий праздник я запечатлел:

И буйно веселящийся народ,

И солнца диск, что по-над морем тлел,

Сардинным серебром набитый трал,

И нежащийся на песке вельбот…)

«Пятьсот!» – над ухом кто-то проорал.

«Шестьсот!» «Семьсот!» «Кто больше?» «Восемьсот!»

«Три тысячи!» Волненье, шум и свист;

Цена подскакивала и росла;

Вдруг – тишина. И аукционист:

«Кто больше? Раз! Кто больше? Два! Ушла!»

У покупателя бумажник толст —

Три тысячи! И вмиг лишась ума,

Кричу: «Я Дэвид Стронг! А этот холст

Я с голодухи отдал задарма!

Моя малышка-дочь уже в раю,

Уже не знает горестей земли.

Глядите мне в глаза! Беду мою

В посмешище вы превратить смогли!»

О Боже! Спотыкаясь, как слепой,

Я вылетел в объятья темноты,

А по пятам жестокий и тупой

Влачился вопль: «Три тысячи! Три ты…»

Веселья мало, нечего сказать.

Сюжетец нищеты убог и сер.

Пройдёте здесь – увидимся опять.

Спокойной ночи. И до встречи, сэр.