Рожа Билли – в газетах? Аж зависть ест!

Говорят, он спроворил Военный крест.

Плакса Билли, трусишка, худой как перст,

Что ревел с одного пинка.

Говорят, что он бошей давил как вшей,

Что он пушку упёр из ихних траншей,

А считался пугливее малышей,

На войну не ушёл пока.

Кроха Билл – на руках у меня он рос,

Он ко мне прибегал, заходясь от слёз.

Сколько раз я ему вытирала нос

Краем фартука своего.

Развопились газеты, Билли хваля —

Ведь он был на приёме у короля,

А сейчас в больнице, зелёный как тля;

Пусть подлечится – ничего.

Говорит: «Лиззи Энн, каков пустячок?»

Я ему: «Не могу понять, старичок,

Но похоже, попался ты на крючок,

Как в те годы, что крохой был».

Он мне на ухо: «Лиззи – ну времена,

Все кругом из мухи лепят слона,

И в газетах рожа моя как луна.

Что ж такого я сотворил?

Командир наш ротный сказал: «Ну и тишь!

Не к добру – знать, задумали что-то. Слышь,

Кто из вас готов проползти, как мышь,

И разведать их фронт и тыл?»

Сердце бухнуло молотом в сто пудов,

Мой приятель встал и сказал: «Я готов!»

Я ему: «У тебя в дому десять ртов,

Ты останься – я так решил».

Ну и вот… Я во тьме на пузе юлил,

А кругом лишь трупы, да грязь, да ил,

Пару раз со страху едва не взвыл,

И мурашками взялся весь.

И сказал себе: «Трус! Невмочь одному

На мужскую работу уйти во тьму?»

Вдруг – немецкий окоп. Я подполз к нему

Аж вплотную – чай, боши здесь.

Так хотелось назад повернуть – но нет!

Сам не свой, я ползком одолел люнет

И увидел неясный и тусклый свет.

Да откуда он взялся тут?

Там в земле – дыра, и свет – изнутри.

Я сказал себе: «Парень, в оба смотри!»

Подобрался и глянул: чёрт побери!

Боши минный подкоп ведут.

Ну, а дальше – сам понять не могу:

Мне б назад к своим, и чтоб ни гу-гу,

Но задумка одна сверкнула в мозгу;

Втихаря, словно вор ночной,

Я приметил боша – башка-кочан,

В пулемётном гнезде начеку торчал;

Каменюгой в висок его укачал —

Он свалился, что куль мучной.

Тут пыхтевший в подкопе немецкий сброд

Шум услышал, повылез – и кучей прёт;

Я тотчас на них развернул пулемёт,

Полоснул – и сдержал напор.

Сам со страху ору: «Ни с места! Убью!

Не продам я задёшево жизнь свою!»

А окопчик узкий, а я – на краю,

Сатанею и бью в упор.

Так я в бошей пулял и орал – хоть режь,

Услыхали ребята – рванули в брешь,

И мы ночью взяли немецкий рубеж,

Хоть не думали брать его.

Я прилип к гашетке – бросать не хотел,

Засадил свинец в два десятка тел,

А своих увидал – и с копыт слетел,

И не помню уж ничего».

Вот рассказ, что поведал трусишка Билл.

Только чур – между нами; он сам просил

Не болтать про то, как он бошей бил

С перепугу – иначе не мог.

На такое отважится не любой.

Он старается, трудится над собой,

Он мечтает окрепнуть – и снова в бой.

Поправляется – дай-то Бог!