Рэйчел Флауэрс

Я никогда не приходила вовремя.

В школу? Регулярно опаздывала. На студенческие кружки? Тебе приходилось говорить мне, чтобы я приходила как минимум на полчаса раньше. Канун Рождества? Новый год? Визиты к врачу? Я смеялась в лицо расписанию в календаре, прямо как моя мама до меня. Я либо приходила слишком рано, либо слишком поздно. Золотой середины не было никогда.

Единственный раз, когда я пришла вовремя, был вечер, когда мы с Пру познакомились с Рэйчел Флауэрс. Это было мероприятие в маленьком, неприметном книжном магазине в Декейтере, где было столько же комнатных растений, сколько и книг, и достаточно стульев, расставленных для небольшой орды фанатов.

Но никто из них так и не пришёл — за исключением нас с Пру.

Мы начали подозревать, что мероприятие катится в тартарары, когда заняли свои места в первом ряду (Пру всегда настаивала на том, чтобы занять лучшие места, что бы ни случилось, поэтому блаженное удобство на задних рядах никогда не светило мне в этой жизни), и чем ближе мы приближались к времени начала, тем более очевидными становились пустые стулья вокруг нас. Некоторые покупатели заходили за книгами, а парочка спрашивала, что это за мероприятие, но услышав, что это встреча с «автором любовных романов», большинство из них выглядели забавленными этой идеей, но не задерживались.

Но пока я всё больше беспокоилась о явке, Пру была просто в блаженном восторге. Ей было всё равно, придёт один человек или десять. Она прижимала к груди новую книгу — «Возврату не подлежит» — и ждала в нервном предвкушении. Мы никогда раньше не встречались с автором, по крайней мере, с тем, кого мы любили. (К сожалению, я встречала довольно много тех, кто мне совсем не нравился, и это было довольно досадно, учитывая мою профессию.)

— У меня к ней так много вопросов, — сказала мне Пру, ёрзая на стуле, как ребёнок. — Сотня вопросов! Как думаешь, мне стоит составить топ-10?

Я окинула взглядом пустые места.

— Думаю, у неё будет время на один или два.

Пру рассмеялась.

— Мне её жаль, — сказала я. — Здесь никого нет.

— Да, но мы здесь.

— Мы всего лишь два человека.

— Два человека — это больше, чем ноль, — просто ответила она, а затем ахнула. — О, вот и она! Как выглядят мои волосы? — добавила она, поворачиваясь ко мне, и когда я сказала ей, что она выглядит отлично, она снова повернулась к сцене и с волнением стала ждать, пока высокая, худая молодая женщина с тёмными волосами и в очках подошла и села в мягкое кресло, поставленное перед нами. Она немного нервно переступала с ноги на ногу, глядя только на нас двоих. Мы все были одного возраста. Мы могли бы ходить в одну школу, учиться на одних курсах в колледже. Мы могли бы вместе устраивать ночёвки и красить друг другу ногти, если бы жили в одном городе.

Это было немного поразительно — видеть её вживую, потому что она выглядела такой… обычной. Как все мы. Я знала, что это звучит глупо, потому что авторы, художники и кинозвезды были такими же, как и все остальные, но тем не менее, это было откровением. И вот мы сидели друг напротив друга, все мы были людьми, со своими недостатками и настоящими.

Что также было очень даже настоящим, так это то, что здесь больше никого не было — и я имею в виду абсолютно никого. Это было похоже на то, что в ту секунду, когда часы пробили семь, все покинули заведение, чтобы было как можно меньше свидетелей.

Ищущий взгляд Рэйчел Флауэрс остановился на ком-то в самом конце зала, и кто бы это ни был, кажется, это придало ей мужества, потому что она улыбнулась, а затем поздоровалась с нами.

— Что ж, думаю, сегодня вечером будем только мы. Могу я… — и она подошла к буфетному столу, где одинокий, печальный продавец книг открыл бутылку шардоне, ожидая гораздо больше людей. Рэйчел взяла стаканчик, сунула бутылку под мышку и подошла, чтобы сесть рядом с нами на жёсткие металлические стулья.

— Так-то лучше, — сказала она и протянула свободную руку. — Я Рэйчел. Вы пьёте? — и она снова наполнила наши с Пру стаканчики, и следующие полтора часа мы болтали о книгах, историях и любимых авторах. Пру забыла до единого все свои вопросы, и вспомнила о них только на следующее утро, когда пожаловалась, что от дешёвого шардоне у неё разболелась голова.

Оглядываясь назад на то мероприятие, я вспомнила, что время пролетело так быстро, что я удивилась, когда сзади к Рэйчел подошёл мужчина и нежно положил руку ей на плечо.

— Книжный магазин скоро закрывается, Чел.

Этим мужчиной, вероятно, был Андерс, но мои воспоминания о нём были в лучшем случае размытыми. Единственное, что я могла вспомнить наверняка, так это восторг Пру, даже после того, как нам указали на дверь, и мы шли к нашей парковке в соседнем гараже. Она переполнялась радостью — она буквально вибрировала от неё, и это было заразительно. Я не знаю, было ли это из-за трёх бокалов шардоне или из-за того, что вечер в итоге оказался прохладным, свежим и, в общем-то, идеальным, но это была одна из лучших ночей в моей жизни.

И не потому, что мы встретились и поболтали один на один с нашей любимой писательницей (ладно, может быть, отчасти и поэтому), а потому, что вечер был просто… приятным. По-настоящему, искренне приятным.

В конце концов я извинилась перед Рэйчел Флауэрс за ужасную явку, но Рэйчел лишь улыбнулась и покачала головой.

— Всё было идеально. Я не пишу для того, чтобы стать всеобщей любимой романисткой. Я пишу, потому что люблю это, — и она указала на нас с моей лучшей подругой. — Я понимаю, это звучит как дурацкая открытка от «Холлмарк», но это значит, что я познакомилась с вами двумя, — и добавила чуть тише: — На самом деле я предпочитаю небольшие мероприятия. Так меньше шансов выставить себя дурочкой.

— Ты такая крутая, — восхищённо произнесла Пру. — Как ты вообще могла бы? Ты идеальна.

— Мой жених сказал бы обратное. Оказывается, я храплю.

Я сказала:

— Где он? Как только увижу его, тут же вмажу.

Она рассмеялась.

— Я его предупрежу.

Потом она поблагодарила нас и сказала, что надеется увидеть нас на другом мероприятии.

То, что мы провели с автором пару часов, очевидно, не означало, что мы её знали. Уверена, Рэйчел Флауэрс разделяла себя-писательницу и себя в личной жизни — как и все мы. Я редко раскрывала все карты тем, кто не был моим лучшим другом; я редко обнажала свои комплексы. Каждому приходилось надевать маску, чтобы жить в этом мире и защищать своё сердце; единственная разница заключалась в том, что некоторые люди были просто более публичными, чем другие. Нам с Пру повезло: когда мы были вместе, мы всегда выставляли свои чувства напоказ. Остальной мир мог нас не понять, но это предназначалось не для него.

— Я не спрашивала ничего глупого? Я не раздражала? — спросила меня Пру, и ответ был нет. Конечно, нет. — Надеюсь, остальная часть её тура пройдёт отлично, — продолжила она, а затем выругалась.

Я спросила:

— Что такое?

— Я забыла спросить её о своих теориях насчёт финала серии! Мне нужно знать, найдут ли они когда-нибудь этого чёртова опоссума.

— Думаю, тебе придётся подождать и самой всё узнать, — язвительно ответила я. — Не волнуйся, я сначала прочитаю последнюю страницу и расскажу тебе.

Она ахнула.

— Ты не посмеешь, Эйлин Мари Мерриуэзер!

— О, я совершенно точно посмею.

Потому что мы с Пру были противоположностями, и мы были лучшими подругами, а иногда в жизни это всё, что нужно, чтобы пережить действительно трудные времена.

Через несколько месяцев после того мероприятия Рэйчел Флауэрс погибла в автокатастрофе. Пьяный водитель врезался в бок её машины, когда они с женихом возвращались домой после ужина. Фандом скорбел. Они посылали цветы издателю. Они проводили встречи памяти в своих любимых книжных магазинах.

И на волне этой грусти серия стала вирусной. Все хотели прочесть серию, способную вызвать такую преданность. Моя лучшая подруга предполагала, что это было наполовину из-за синдрома упущенной выгоды — люди, не знавшие, о чём скорбеть, хотели присоединиться к скорбящим, — а наполовину из-за совпадения.

Первая книга попала в список бестселлеров Нью-Йорк Таймс. Затем вторая. Третья. А затем и вся серия целиком. Книги, как и сама автор, никогда не пользовались успехом при её жизни, но после смерти?

Её помнили.

И в этой сладости было что-то поразительно горькое. Мы больше никогда не получим новых книг от Рэйчел Флауэрс, нам достанутся лишь их отголоски.

Потому что даже когда люди уходили, истории оставались. Истории оставались всегда. Другие люди брали в сердце её книги, хранили их, лелеяли и превращали во что-то новое, потому что ничто не могло оставаться в застое. Ничто никогда не останавливалось. Ничто не было вечным. Искусство жило и дышало, как любовь, как дружба.

Жизнь — как и произведения искусства — была изменчива.

Она продолжалась.

И благодаря ей продолжались и мы.