Последняя рукопись

— Почему ты не сказал мне? — спросила я.

Он почесал затылок.

— Потому что… — он замолчал, словно пытаясь подобрать правильные слова, и уставился на книги в своих руках. — Мне нравилось, что ты видела во мне не просто человека, у которого умерла невеста. Ты видела меня.

Но это было неправдой. Ни капельки. Я изучала его, гадая, что ещё он скрыл, о чём умолчал. Дождь стекал по моему лицу и капал с одежды. Должно быть, я выглядела так же, как в тот первый вечер: мокрая кошка, спасшаяся от бури. Это было бы поэтично, идеальное завершение круга, если бы я не чувствовала себя такой жестоко обманутой.

— Я вижу только те части, которые ты мне позволяешь, — сказала я, качая головой. — Мне пора…

Он выпалил:

— Мой любимый цвет — синий.

— Что?

— Моё любимое животное — утконос. Единственный раз, когда я ездил верхом, лошадь меня сбросила, и в доказательство у меня остался вот этот шрам, — он указал на шрам на верхней губе. — В бакалавриате я учился в Нью-Йоркском университете, а в магистратуре — в Колумбийском. Я хотел быть как можно дальше от родителей.

— Это просто факты, — возразила я. — Вероятно, я могла бы нагуглить их.

Тогда он умоляюще спросил:

— Тогда что ты хочешь знать?

Всё, и это было опасно, потому что я уезжала, и чем больше я узнавала о нём, тем труднее было бы его отпустить. Но… Я посмотрела на книгу в своих руках, а затем снова на него.

— Ты можешь рассказать мне о ней? — спросила я, любопытство взяло верх над здравым смыслом. Чем меньше я о ней знала, тем лучше, но я не могла выкинуть её призрак из головы. — В смысле… я знаю её, но… и не знаю.

Он кивнул, закрыл свой любовный роман.

— В детстве мы были соседями. Учились в одной средней школе, в одной старшей. Я начал встречаться с ней за две недели до выпускного. Я и представить не мог, что она скажет «да» такому прыщавому, тощему парню, как я, — начал он, и когда он говорил о ней, в каждом слове сквозило благоговение, словно, наслаждаясь памятью о ней, он наслаждался и своими словами. — Просто находясь рядом с ней, я чувствовал себя лучшим человеком. Всякий раз, когда она злилась, у неё появлялась эта маленькая морщинка между бровей, она боялась щекотки и смеялась над каждой дурацкой шуткой, — тень улыбки скользнула по его губам, и я подумала, что он этого не заметил, слишком погрузившись в свои воспоминания.

Я разглядывала эту полузабытую улыбку. Горько-сладкую. Тоскующую.

— Ты скучаешь по ней.

И он никогда не перестанет по ней скучать, потому что в конечном итоге именно в этом и заключается потеря: от тебя откалывается кусочек, который тебе уже никогда не вернуть. Находились люди, которые пытались заполнить эту пустоту работой, а были и такие, как я, кто пытался заполнить её историями; люди заполняли её всем, что подходило.

— Конечно, скучаю. Иногда здесь я почти могу обмануть себя и поверить, что она тоже здесь, — он покачал головой, не зная, что сказать. — Но всё это не служит оправданием, и мне жаль.

Я сглотнула комок в горле.

— Кажется, я понимаю. Ты просто хотел жить в её истории.

— Второе лучшее решение после того, чтобы создать одну вместе с ней, верно? — спросил он, и было невыносимо слышать, как сорвался его голос в конце. Я потянулась к нему, но он отошёл от стойки. — Я хочу тебе кое-что показать. Мне следовало показать тебе это раньше, — добавил он и жестом пригласил следовать за ним в заднюю часть книжного магазина. Я не знала, куда он меня ведёт, пока он не открыл дверь в подсобку и не вернулся с картонной папкой и полотенцем. Я села на диван, накинула полотенце на плечи, и он протянул мне папку. — Вот.

Внутри лежали распечатанные на компьютере страницы. Все они были помятыми и потрёпанными, с множеством закладок.

Я нахмурилась.

— Что это?

Он сел рядом со мной и жестом предложил открыть её.

— Это последняя книга Рэйчел. Точнее, её половина.

Сгорая от любопытства, я открыла папку. Я не знала, что ожидала там найти — но точно не это. Майя Шах завоёвывает девушку, Рэйчел Флауэрс, — гласил титульный лист. Я перелистнула на первую главу.

Майя Шах никогда не плакала.

— Это… это и есть последняя история? — спросила я, и мой голос прозвучал так, будто доносился за тысячу миль.

— Бóльшая её часть, — уточнил он, и я перелистнула на последнюю страницу, и быстро поняла почему. Это была почти законченная книга — история обрывалась на предложении, которое даже не было дописано до конца.

Любовный роман без «долго и счастливо».

Глядя на страницы, я вспомнила, что говорила мне Майя: о чувстве застоя, о том, что ничего не движется, ничего не меняется. И то, что сказала Лисса — о чувстве потерянности. Они были единственными, помимо Андерса, кто осознавал это, и теперь я понимала почему. Потому что это была их история. Оборвавшаяся на самом худшем моменте.

Я ошибалась всё это время. Андерс не был любовным интересом в этой истории — им была Майя.

— Рэйчел так и не закончила книгу, — произнёс Андерс, наблюдая, как я перелистываю страницы. — Город очень долгое время был заморожен именно там, где она его оставила. Там, где… — он отвёл взгляд, и хмурая складка, появившаяся на его губах, приобрела горько-сладкий привкус. — Там, где она оставила меня. А потом появилась ты, и всё снова начало двигаться.

В книжном магазине повисла тишина, словно стеллажи наклонились, чтобы прислушаться.

— Я всё тебе испортила, — пробормотала я.

— Нет, — ответил он и взял мои руки в свои. Я не могла смотреть на него, всё ещё погружённая в страницы у себя на коленях. Он крепко сжал мои руки, наконец заставив меня обратить на него внимание. В его добрых глазах читалась мольба выслушать его. — Если ты прочитаешь эти страницы, то увидишь, что Руби и Джейк уже двигались к расставанию, а Джемме и Томасу становилось скучно, а гостиница «Даффодил» почти — почти — снова открылась, а Майя и Лисса находились в муках… Кажется, Рэйчел всегда называла это тёмной ночью души? Я помню, она была расстроена, потому что не знала, как вытащить их из этого состояния. Она перепробовала всё, и говорила, что ничего не кажется правильным, — он поджал губы, потому что ему явно было некомфортно говорить об этом — о Рэйчел Флауэрс. Его невесте. Его лучшей подруге. Его… всём. — После этого я не знал, как жить в мире без неё. И не думал, что хочу. А потом я понял, что больше не помню её смеха. Её улыбки. Я терял её, день за днём. И тогда я поехал обратно туда — туда, где произошла авария, — произнёс он чуть тише и тяжело сглотнул. — Я не знаю, зачем я это сделал. Я не знал, куда ещё пойти. Но вместо этого я нашёл Элоратон, и всё было в точности так, как она оставила. Всё — каждая мелочь. Даже удалённые черновики, идеи, которые так и не воплотились в жизнь —

— Внутренний дворик, — догадалась я.

Он кивнул.

— Да. Всё это было там, и я подумал… я мог бы просто остаться. Ненадолго. И это «ненадолго» превратилось в месяцы, потом в год… потом в два. Каждый день был одинаковым: бургеры всегда были слегка подгоревшими, ириски — сладкими, а днём шёл дождь. Я знал всё это как свои пять пальцев.

Он провёл большими пальцами по моим костяшкам.

— В тот вечер, когда ты приехала в город, я знал, что мне не стоит попадать под дождь. Но я всё равно это сделал. Думаю, просто ради чего-то другого. Чтобы напомнить себе о чём-то новом. А потом появилась ты, и всё начало меняться.

— Я не хотела, чтобы что-то из этого случилось, — мой голос дрогнул. Вот почему он не хотел, чтобы я что-то испортила: потому что этот город был всем, что он когда-либо любил в любви всей своей жизни. Я закрыла картонную папку, чувствуя тошноту. — Мне следовало просто уехать, когда ты мне велел. Мне следовало —

Он наклонился ближе, умоляя меня смотреть на него, и только на него.

— Ты не слушаешь, Эйлин.

— Конечно, я слушаю! — я вырвала свои руки из его. — Кажется, я наконец-то тебя слушаю! Ты сказал мне ничего не трогать, а я иду и —

— Ты вернула город к жизни, — сказал он с отчаянием. — Ты снова заставила его двигаться.

— Ты говорил мне этого не делать!

— И я ошибался, — признался он.

Это лишило меня дара речи. Он… он что?

— Я ошибался, — повторил он и переложил папку на журнальный столик. Он переплёл свои пальцы с моими и крепко их сжал. — Я боялся, что если эта история будет закончена, то на этом всё — больше не будет никаких историй и больше не будет Рэйчел, — но я ошибался и в этом тоже. Потому что её истории продолжают жить в тебе, в твоих друзьях и во всех остальных, кто читает её работы. Её нет, но она жива. Она мертва, но она никогда не умрёт, и именно об этой особенности историй я и забыл. А ты помогла мне вспомнить. Возможно, этот финал не тот, что задумывала Рэйчел, но я о нём не жалею.

У меня перехватило горло.

— Почему?

— Потому что в этой истории любви, — ответил он, взяв меня за подбородок и приподняв моё лицо к своему, — я встретил тебя, — если бы я только позволила себе, я могла бы утонуть в этих хризолитовых глазах.

Моё сердце ёкнуло. Неужели он правда это имел в виду?

Его большой палец скользнул по моей нижней губе, и это лёгкое, как пёрышко, прикосновение напомнило мне о часах, проведённых у водопада, а позже — в лофте. О том, на что способны его руки.

— Так долго я просто… существовал. Я просто оставался там, где был, и всё остальное тоже оставалось на своих местах. В точности там, где она нас оставила. Моя жизнь превратилась в мемориал. Она больше мне не принадлежала.

Мне было знакомо это чувство: быть замороженной, потому что двигаться было слишком больно. Жизнь просто казалась проще, когда ничего не менялось, но это было только потому, что ты онемел к окружающему миру.

— Но ты напомнила мне, что вещи не всегда должны быть просто хорошими, раз за разом, но иногда они могут быть замечательными. Идеальными даже. Я так долго пытался слиться с фоном, что забыл, каково это.

Горло сжалось.

— Это?

Он указал на нас двоих.

— Вот это. Когда я рядом с тобой, — добавил он, и его напряжённые плечи расслабились, а он снова обратил эти мятные глаза на моё лицо, чтобы изучить его — мои глаза, мой нос, мой рот. В особенности мой рот. — Я снова чувствую себя кем-то.

Моё сердце забилось, ярко и громко, прямо в горле.

— Кем-то вроде главного героя в своей собственной жизни?

— Или… просто кем-то важным в твоей, — пробормотал он, и, к удивлению нас обоих, он наклонился ближе, но и я тоже, словно две звезды, падающие в гравитационное поле друг друга —

Из фойе Лили крикнула:

— Дядя Энди! Дядя Энди! У тебя есть какие-нибудь книги про пчёл?

Он застонал в раздражении.

— Лили…

Часть меня была рада, что он меня не поцеловал, а другая часть с горечью злилась на Лили за то, что она нас прервала. Он поднялся с дивана, момент был упущен, и я выдохнула с — облегчением? Было ли это облегчение?

Я сказала себе, что так оно и есть.

— Тебе нужно обсохнуть, — сказал он, — и перестать разносить воду по моему магазину.

Я натянула улыбку.

— А вот и тот самый Андерс, которого я знаю. Я переоденусь и пойду своей дорогой.

Он выглядел озадаченным.

— О? Придётся ли мне искать другую пару на завтра?

Я села чуть прямее.

— Я…

— Если только у тебя уже нет планов на свадьбу.

Мне нужно было ехать в домик, читать книги, звонить лучшей подруге, чтобы извиниться, и…

— Никаких планов, — ответила я.

— Умница, — сказал он и направился к началу магазина. — Иду, Лили, — крикнул он, и когда он ушёл, я откинулась на спинку дивана и глубоко вздохнула.

А затем выдохнула.

Моё сердце бешено колотилось. Голова шла кругом. Почему я не могла перестать об этом думать? Почему я всё время вспоминала, какими зелёными были его глаза, какими мягкими были его губы, когда он целовал меня прошлой ночью? Его смех? Его всего? И почему было так больно думать о прощании?

И осознание ударило меня, как поезд, мчащийся по рельсам —

Я влюблялась в настоящего человека, абсолютно и бесповоротно, вопреки собственной воле.