Конферансье (фр. conférencier – докладчик) – эстрадный артист, объявляющий концертные номера и выступающий со своими репризами в промежутках между ними.
В России профессиональные конферансье появились в 1910-х годах; лучшие мастера, обладавшие живым умом, отточенным чувством юмора и талантом импровизации, пользовались широкой известностью. В советское время им порой приходилось серьезно расплачиваться за острое слово, язвительные оценки – даже в этом веселом развлекательном жанре можно было получить срок и отправиться по этапу за излишнюю несдержанность. Булгаков был знаком с этой кухней изнутри – после переезда в Москву он одно время тоже работал конферансье в маленьком театре.
В отношении к Воланду, представшему в амплуа иностранного артиста, в том, как на него, с одной стороны, поглядывают с заискиванием и опаской, а с другой – больше всего жаждут услышать похвалы в адрес нового жизнеустройства, новой Москвы, новых граждан нового государства, слышатся отголоски визитов знаменитых западных писателей, приезжавших в СССР по приглашению первых лиц государства. По приезде их всячески обхаживали, стараясь произвести самое благоприятное впечатление и ожидая соответствующих хвалебных откликов в их статьях и книгах. Например, Герберт Уэллс приезжал в СССР дважды, в 1920-м и 1934 году. В первый раз он нанес визит по приглашению Каменева и прожил две недели в основном в Петрограде. Встречался и долго беседовал с Лениным. Во второй раз ему довелось пообщаться со Сталиным, которого он затем описал, как чрезвычайно «искреннего, прямолинейного и честного человека». Лион Фейхтвангер после визита в Советский Союз в 1937 году написал книгу «Москва. 1937», которую на западе восприняли как наивную апологетику сталинского режима.
Однако не все именитые гости подпадали под обаяние партийных лидеров и оставались слепы к изнанке, спрятанной за красивым фасадом. Книга Теодора Драйзера «Драйзер смотрит на Россию», написанная после его приезда в Советский Союз в 1927 году, попала под строжайший запрет и увидела свет в русском переводе только через 60 лет. Не оправдал ожиданий и Андре Жид, который, конечно, восхищался простыми советскими людьми в очерках «Возвращение из СССР» (1936) и «Поправки к моему возвращению из СССР» (1937), однако не только отказался восхвалять великого Сталина, но и подчеркивал вездесущую ложь и утаивание реального положения дел.
Жилищную проблему советская власть получила в наследство от царской России, гражданская война и революционный хаос только усугубили ситуацию. В 1921 году в Москве около трети домов были признаны непригодными для жилья, примерно 20 процентов жителей столицы снимали койку или полкойки (была и такая форма аренды).
Первым шагом к решению квартирного вопроса стало уплотнение – подселение жильцов в «богатые» квартиры, а богатой считалась любая квартира, в которой на каждого жильца приходилось по одной и больше комнат. Так зарождались первые советские коммуналки, которым суждено было продержаться не одно десятилетие, а кое-где остаться и до сих пор. Не избежал уплотнения даже Кремль, где в самые напряженные времена (1920 год) было прописано 2100 человек, разместившихся в 325 квартирах, под которые приспосабливались даже монастырские кельи и гауптвахты.
С наступлением нэпа благодаря частной инициативе оживился процесс строительства нового и ремонта / перестройки старого жилья. В разгар нэпа, в середине 1920-х годов, почти 80 процентов жилья в городах возводилось за счет частных средств. Право распоряжаться наличным жилым фондом было передано жилтовариществам – выборному органу, который решал вопрос о предоставлении квадратных метров исходя из конкретной ситуации. С появлением обязательной прописки (1926 год) и запретом официально сдавать внаем излишки жилой площади роль жилтовариществ значительно возросла, равно как и случаи злоупотребления властью. В романе эта ситуация проиллюстрирована активностью жильцов вокруг Никанора Ивановича Босого, председателя жилтоварищества дома 302-бис, которого после смерти Берлиоза со всех сторон атакуют желающие завладеть освободившейся жилплощадью в квартире № 50.
К концу 1920-х годов жилищные нормы, начинавшиеся (в 1918 году) с 10м2 на человека, были снижены до 5,7м2, но даже такой метраж большинству населения государство было не силах обеспечить. Со сворачиванием нэпа темпы строительства заметно упали.
В период индустриализации акцент стал делаться на максимально функциональное жилье. В зависимости от регионов и конкретных нужд это могли быть огромные дома-коммуны на 700–800 семей, с минимальными хозяйственными площадями, без индивидуальных кухонь и ванных комнат (зато с огромными столовыми и залами для коллективного отдыха). Или, как в соцгородах, обслуживавших стройки индустриализации, бараки и здания барачного типа. В новых поселениях бараки составляли половину возводимого жилья, еще четверть приходилась на землянки. Хотя изначально предполагалось, что это временные сооружения, многим рабочим приходилось жить в них годами, если не десятилетиями.
Итоги решения квартирного вопроса за первые двадцать лет советской власти выглядели не очень утешительно. В городах на душу населения приходилось от 5 до 8м2 жилой площади, в Москве этот показатель снизился до 4м2, а в промышленных регионах мог составлять для рабочих всего 2м2.
Учитывая, что частная инициатива в этой сфере была сведена к минимуму, а в городах долгое время индивидуальное строительство вообще было под запретом, ситуация оставалась крайне напряженной и, конечно, печально отражалась на облике советского человека. Как тут не испортиться!