Один из ближайших помощников Воланда – Коровьев вплывает в роман буквально из воздуха, появившись перед Берлиозом в виде прозрачного бестелесного марева. Несмотря на прозрачность и способность безучастно покачиваться, словно растение, Коровьев обладает вполне уловимой и весьма выразительной внешностью, которая ошеломленному Берлиозу кажется очень странной, а выражение лица – глумливым. Практически с первых мгновений уже намечен его характер и функции в сюжете. Ставить в тупик, обводить вокруг пальца, пугать, творить самые невероятные вещи с отсутствующим видом – этим один из слуг Сатаны будет заниматься на протяжении всего романа.

Кургузость, непропорциональность, дурацкий картузик и соответствующее выражение физиономии – элементы шутовского образа, которые делают Коровьева своим в доску, «социально близким» практически для всех, кто попадается ему на пути. А если добавить еще и умение мимикрировать под кого угодно – хоть под регента, хоть под переводчика, хоть под писателя, хоть под артиста эстрады, – то понятно, почему именно на его плечи ложилось большинство поручений Воланда, связанных с живым общением, непосредственными контактами. Коровьев – рядовой черт, мелкий бес на побегушках у Сатаны, доводящий склонность к перевоплощению (в разной мере свойственную всем его коллегам по цеху) до высокого артистизма.

Именно с чертовой атрибутикой – копыта, рога, хвост, – которая роднит его с домашним скотом, исследователи связывают и происхождение его фамилии – Коровьев. Фамилия уникальная – однофамильцев у Коровьева, судя по телефонным справочникам и адресным книгам, в России нет. Уникален и сам персонаж: ни один из известных демонов в фольклоре и мифологии не соответствует полностью тому амплуа, которое ему отведено. И это касается не только роли циничного шута и провокатора в советской Москве, но и той контрастной ипостаси, в которой он предстает в финале: «темно-фиолетовый рыцарь с мрачнейшим и никогда не улыбающимся лицом».

Список возможных литературных предтеч Коровьева (о прямых прототипах речь не идет) довольно короткий. Фактически, их двое – господин Коровкин из повести Ф. М. Достоевского «Село Степанчиково и его обитатели» и вампир Теляев из повести А. К. Толстого «Упырь». Степень родства с ними – самая дальняя, а их влияние – довольно условное.

Есть у Коровьева еще один экстравагантный литературный собрат, очень близкий по типу темперамента и шутовской функции. Это Михаил Самуэлевич Паниковский, один из главных героев сатирического романа «Золотой теленок» (1931) И. Ильфа и Е. Петрова. Ряд литературоведов проводит прямые параллели между Воландом с его свитой и Остапом Бендером с его командой, и пара Коровьев – Паниковский в этой компании выглядит наиболее убедительно. «Человека без паспорта», грустного потрепанного шута, прирожденного афериста, выдающего себя за сына лейтенанта Шмидта, в кургузом пиджачке, подстреленных брюках и старомодном канотье, с круглыми очочками мнимого слепого на переносице, – Паниковского несложно представить среди литературных персонажей, вдохновивших Булгакова на создание Коровьева-Фагота. Киевское прошлое Паниковского, который «до революции был слепым <…> на углу Крещатика и Прорезной», тоже не могло не отозваться в сердце киевлянина Булгакова.

Как ни странно, был у Коровьева и вполне реальный прототип. Вторая жена Булгакова Л. Е. Белозерская считала, что на некоторые детали этого образа повлиял слесарь-водопроводчик Агеич, крутивший роман с их домработницей Марусей, которая служила у Булгаковых, когда они жили на Большой Пироговской улице. С одной стороны, Агеич был на все руки мастер, справлялся с любой работой, с другой – очень любил выпить. А выпив, любил вспоминать, как в юности пел в церковном хоре (даже уверял, что был регентом). А вспомнив, начинал петь псалмы, и тогда уж выпроводить его было очень непросто. Очень характерная деталь, явно неслучайно перекочевавшая в биографию Коровьева.

Второе прозвище Коровьева – Фагот – отсылает к духовому музыкальному инструменту, обладающему очень интересным характером. В разобранном виде фагот напоминает вязанку дров – fagotto по-итальянски. А в рабочем состоянии напоминает силуэт тощего долговязого человека, каким и предстает Коровьев. У фагота очень экспрессивный и богатый обертонами тембр, но верхние ноты, как уверяют музыковеды, звучат несколько гнусаво и сдавленно. Композиторы характеризуют этот инструмент яркими, выразительными эпитетами. По мнению Н. А. Римского-Корсакова (одного из неслучайных однофамильцев финдиректора Римского), у фагота «тембр старчески насмешливый в мажоре и болезненно печальный в миноре». А Гектор Берлиоз (однофамилец романного Берлиоза, попавшего с подачи Коровьева под трамвай) слышал в тональности фагота «гробовой хохот, от которого мороз продирает по коже». Ну и как тут не вспомнить, что Томас Манн называл фагот инструментом-пересмешником.

В партитуре романных персонажей Булгаков эту роль ему и отводит – пластичной карикатуры, текучего и подвижного, как ртуть, пересмешника, одного из главных провокаторов и инициаторов многочисленных комических, а чаще – трагикомических ситуаций.

В первой же сцене он пугает Берлиоза, явившись в виде галлюцинации, затем направляет его к турникету, где тот погибнет под колесами трамвая. Сбивает с толку Ивана Бездомного, кинувшегося в погоню за иностранцем, и доводит его до помешательства. Дает взятку председателю жилтоварищества Босому и сам же звонит «куда надо», чтобы немедленно прибывшие товарищи нашли в сортире у Босого валюту. Коровьев развлекает зрителей во время «сеанса черной магии», проделывает фокусы с картами, устраивает денежный дождь с потолка и открывает прямо на сцене дамский магазин. Во время бала весеннего полнолуния вместе с Маргаритой и Бегемотом он встречает прибывающих гостей и подает Воланду чашу с кровью барона Майгеля. Среди самых эпатажных проделок Фагота – организация неумолкающего кружка хорового пения в филиале зрелищной комиссии, в результате чего всех служащих филиала пришлось забрать в психиатрическую клинику, а также прощальная гастроль по Москве на пару с Бегемотом, которая закончилась пожаром в Торгсине и Грибоедове.

По аналогии с паяцами, которые в жизни часто оказываются самыми грустными людьми, настоящий Фагот, каким он предстает в сцене последнего полета, выглядит олицетворением мрачной замкнутости. По словам Воланда, так выглядит затянувшаяся расплата за неудачную шутку. Высшим силам не понравился его каламбур о свете и тьме.

Как ни далек Булгаков от этого феерического персонажа-пересмешника, но в финале неожиданно проступает роднящая их черта: оба они дорого заплатили за свои шутки. Нападки на писателя начались именно за его сатирические произведения. В письме правительству от марта 1931 года Булгаков отмечает парадоксальную ситуацию: он «стал сатириком как раз в то время, когда никакая настоящая (проникающая в запретные зоны) сатира в СССР абсолютно немыслима». Эта печальная житейская ирония обошлась ему очень и очень дорого.