Царицей голой индианка

Стоит с кувшином у реки.

Не скрыта выгибом руки

Людей веселая приманка.

Ни в чем не вижу я кокетства.

Она прекрасна и строга,

Как светлой речки берега,

Как лучший день святого детства.

Она глядит в пространство, мимо.

Но в этом взгляде теплый луч

Из-под ресниц, как из-под туч,

Сквозит и блещет нестерпимо.

Трепещет девушка Европы

Пред индианкою моей,

И рассыпаются пред ней,

Как прах, метафоры и тропы.

На слоне в тяжелой сбруе

И блестящей, как кинжал,

В заповедный парк не всуе

Царь индийский выезжал.

И недаром брал с собою

Он толпу вельмож и жен

И к охоте, словно к бою,

Был восторгом заражен.

Слуг окинув строгим взглядом,

Взор вперив в лесную мглу,

Он напитанную ядом

С тетивы спустил стрелу.

И, убив лихого зверя,

Приказал его принесть,

И сказал он: «В должной мере,

Жены, мне воздайте честь!»

Под вельможным трубным рогом

Триста жен вокруг царя

Собрались, как перед богом

Триста дев у алтаря.

Звук охотничий напева

Разгорелся, как заря,

Прославляя силу гнева,

Меткость взгляда, власть царя.

И со свитою из чащи

Царь, разящий, как кинжал,

Во дворец на пир блестящий

Безмятежно выезжал.

Царский выход налицо:

Громы труб, рабы, курильницы,

Собираются в кольцо

Колесницы-златопыльницы.

Дан приказ: оркестр, наигрывай

Гимн властителю сердец!..

И в покрытом кожей тигровой

Паланкине, как ларец,

В жемчугах, шелках и золоте,

Лучезарен, горд и прям,

Он, как пламень искр на молоте,

Светит черни, царь царям!

[На пламень бога смерти Ямы

Из всех старейший жрец, как тень,

Четыре месяца упрямый

Лил масло тысячу раз в день.

Народ со всех концов сходился

На праздник двадцать восемь дней.

Теперь у храма он толпился,

Алкал божественных огней.]

Идут и тигры, и пантеры

Среди слонов и колесниц.

Являют кротости примеры

Две сотни львов и сотня львиц.

Гром барабанов, труб и пенье,

Курений сладкий аромат

Сопровождают выступленье

Жрецов, свершающих обряд.

Молитву белые брамины

Творят, как вдохновенный стих, —

И гул людской, и рокот львиный,

Весь мир вокруг мгновенно стих.

«Благословен великой веры

Счастливый день, когда народ,

И львы, и тигры, и пантеры

Слились в священный хоровод,

Когда и пища, и рубашка

Дается нищей голытьбе,

И еле зримая букашка,

О человек, равна тебе!»

Корейцы! Красоту корейки

Скрываю, крадучись как вор.

У моря парус мой и рейки.

Горит заря. Скорее с гор!

Укор красавицы не громок.

Как кролик, скромен ветерок.

Небесный грот хрустально-ломок,

И налит солнцем лунный рог.

Не донимайте нас погоней

Из легких лодок без числа:

Не отнимайте мне ладоней

От плеч корейки для весла!

Монголы голые вдали

(Не отличишь: как все – любой)

Сидят над речкой голубой,

Над ними млеют журавли.

Молитву? Песню? Что поют?

Монголы или журавли?

Болит ли сердце у земли,

Иль боги в гонг незвонко бьют?

Священный водят хоровод

Монголы или журавли?

Иль все, кто в ритме расцвели,

В лазурный устремились свод:

В зеркальный свод реки земной —

Монголы, пленники земли,

А дети солнца, журавли, —

В реки и неба свод двойной.

Вино иль яд? Но кубок выпит.

Обратно пройден путь земной:

Передо мной стоит Египет,

И Нил течет передо мной.

Сижу, как прежде, темно-красным

На фоне серо-голубом,

Спокоен, прям, со вздохом ясным,

С запечатленным мыслью лбом.

Ковром накрыта галерея

Вокруг широкого двора,

И белый голубь, в небе рея,

На землю падает: жара![6]

О солнце Африки! Как прежде,

Ты сердце топишь мне, как воск.

Мне хорошо не быть в одежде

И видеть женской кожи лоск.

Зову подругу, и приходит

Подруга, гибкая как трость.

Пусть возле дома зависть бродит,

Любовь всегда желанный гость.

Жрецы домашние! Прославьте

Любовь на жизненном пиру.

А вы, рабы мои, поставьте

Кувшины на сквозном ветру:

Пусть испаряясь, охлаждаясь,

Вода нам охлаждает зной,

И мы, любовью наслаждаясь,

Благословим наш путь земной.

У подножья Гималая,

Там, где фиговые рощи,

В недрах некогда жила я,

Горных мхов и травки проще.

К божеству, родне иль другу,

Но всегда стремимся вдаль мы, —

И пошла я дальше, к югу,

Где кокосовые пальмы,

Где хлопчатник и бананы

Попадаются все чаще,

Где опутали лианы

Сетью девственные чащи,

Напоили воздух пьяный

Остро пахнущие нарды,

Где слоны и обезьяны,

Тигры, львы и леопарды

Наполняют диким гамом

Лес, долины и болота,

Где по кочкам и по ямам

Змеи блещут позолотой

И на мир зеленолицый

Взоры огненные мечут,

Где по всем деревьям птицы

Яркоперые щебечут,

Где земля богаче втрое

Драгоценными камнями,

Где усыпано морское

Дно цветными жемчугами, —

Там тебя в лесу нашла я,

И, богатства все оставив,

Вновь к подножью Гималая

Я ушла с тобой, Китаев!

И теперь, спустя лет двести,

Там, где кедровые рощи,

Мы живем с тобою вместе

Горных мхов и травки проще.

Из края в край за караваном

Брожу, кочующий герой.

Я сыт заколотым бараном

Иль горстью фиников порой.

И мне ли думать о посевах,

О безмятежном ремесле,

Когда вся жизнь моя в напевах,

И всё для песни на земле:

Копье и меч, и лук, и стрелы,

Наборный пояс и кольцо,

И на врага в пустыне смелый

Набег, и бой лицо в лицо!

И не со мной ли ветер дикий

Поет (а песни каковы!),

Когда сорву я острой пикой

Чалму с кровавой головы,

И с головой врага лечу я

К моей невесте до утра,

И на заре, любовь почуя,

Она выходит из шатра.

Тогда мечу я дар кровавый,

Тогда она стройна, строга,

Дарит мне знак любви и славы,

Привстав на голову врага.