Идут двугорбые верблюды,

И лица скорбные киргиз,

Полуопущенные вниз,

Как полукруглые сосуды

Из красной меди без полуды,

Таят причудливый каприз.

За ними степь бежит и плюет,

Бросает под ноги дождем,

То ковыляет ковылем,

То пыльным вихрем протанцует

Там впереди, где враг ночует,

То тихо спать ложится днем.

Киргиз Назмей, старик сердитый,

Скидает шубу, в пять минут

Коня седлает, правит кнут,

Берет ружье. Вперед без свиты

Летит, как дикие бандиты,

А от него – и шум, и гуд.

Не пропадет Назмей, но жутко.

Уж вечереет. Гуще мгла.

Заря как медная игла

На синем шелке. Ночь – не шутка.

К земле прислушивайся чутко

И жди башкира иль орла.

Киргизки кутаются в шали

И, прокричав верблюдам «чок!»,

Сажают в меховой мешок

Ребят. И двигаются дале.

Все ниже ночь. Чернее дали.

Степь глуше. Крепче ветерок.

Жена Назмея молодая,

Качаясь меж верблюжьих круч,

Поет-журчит, как звонкий ключ,

Запястьем сумрачным играя.

И, словно жаворонков стая,

Взлетает песня выше туч.

Тише, птицы! Ваши крылья

Принесли тяжелый шум.

Закачалась, как ковыль, я

От ночных печальных дум.

Свищет ветер, ищет в поле

Сноп соломы, чтоб разжечь

И на пристань дикой воли

Бросить пламенный свой меч.

Тише, ветер! Муж мой старый

Не оглох и не ослеп.

Бережет свои амбары,

Табуны, жену и хлеб.

Тише, ветер! Молодому

Только речь моя, лишь речь.

Мужу старому, седому —

Вся-то я до самых плеч.

Тише, ветер! Тише, птицы!

Муж мой старый не оглох.

Не подохли кобылицы.

Не затих любовный вздох!..

Встает заря. Степные травы,

Всю ночь шумевшие, теперь,

Как сытый и спокойный зверь,

Лежат для счастья и забавы.

Идет заря, сквозь туч оправы,

Как молодая девка в дверь.

Идут верблюды и киргизы,

Не отдыхая на пути.

Как утром весело идти,

Когда туман редеет сизый,

И солнца светлые капризы

Нам говорят: живи, цвети!

Но где Назмей? Всегда ли счастье

Не покидает старика?

Тверда ли старая рука?

Спасет от всякой ли напасти

Его волшебное запястье?

В глазах трех жен его – тоска.

Назмея ждут. Навстречу крикам

Назмей несется, прям и горд.

Хоть стар, старик за первый сорт!

Прекрасен он в величьи диком.

Его величия улика —

Его кровавый натюр-морт.

Назмей! Кой черт? Какие дыни

Ты прицепил к ремню кнутом?

И огляделся он кругом:

Нет, называл он их доныне

«Башки башкир». В них вкус полыни,

Не сладость с солнечным вином.

И на ремне, с кнутом сплетенным,

Он три башкирских головы

На золотистый сон травы

Небрежно бросил трем влюбленным

В него, Назмея, верным женам:

Возьмите эти дыни вы!

Из меховых мешков ребята

Гурьбой повылезли и вот

Бегут и разевают рот.

Вкруг трех голов трава измята,

И воздух крепкий, словно мята,

От мертвых недругов идет.

Смеются дети. Шаловливо

Переворачивают тех,

Кому бы жить еще не грех,

Кто в эту ночь в степи дождливой

Не дожидался несчастливой,

Поганой смерти, детям в смех.

Назмей дает приказ суровый

Раскинуть белые шатры

И разложить вокруг костры.

Барана резать. Чернобровой

Жене готовить суп перловый.

Другим двум женам – брать багры.

Костры разложены как нужно.

Уже готов перловый суп.

Коснулась ложка мертвых губ…

На трех баграх семьею дружной

Перед кострами с песнью вьюжной

Башкир повесили за чуб.

Назмей рассказывал спокойно,

Как обладатели голов

Могли лишить его волов,

Коней и жен. Как недостойно

Один из них, красавец стройный,

Просил пощады криком сов.

Смеялись. Пили за здоровье

Гостей, висевших на баграх,

И вспоминали о пирах,

Когда с особенной любовью

Степной баран башкирской кровью

Был начинен… пошли, Аллах!..

Позавтракав, поочередно

Коптили головы башкир.

На этом был закончен пир.

И снова вдаль в степи свободной

Идут под тучею холодной

Верблюды, люди, целый мир.