Единственным звуком, который Бредбедл издавал на протяжении нескольких секунд, был негромкий скрежет, напоминающий звук сминаемых в мясорубке костей. Возможно, в человеческом переложении это было бы удовлетворенное сопение или нечто сродни ему.
– Весьма неожиданно, мистер Лайвстоун. И благородно.
– Я – лавочник, – отозвался Чабб, надеясь, что его голос не дрожит, – благородства в нас не больше, чем жемчуга – в старой сапожной ваксе. Но ты сам заявил условия, и я намереваюсь ими воспользоваться. Я хочу нанести удар. А если ты выдержишь, то будешь вправе вернуть его мне.
Бредбедл кашлянул.
– Вы в своем праве.
– Я и без того это помню, – грубо отозвался Лэйд. – Значит, я могу выбрать оружие на свое усмотрение?
– Безусловно. Любое оружие. Вы вольны выбрать все, что вам заблагорассудится.
– Без исключений? – на всякий случай уточнил Лэйд.
– Только с одним. Честность.
– Что это значит? Не подумайте, что я не знаком с честностью, мне просто любопытно, что под этим словом может подразумевать тварь, которую Он вытащил со дна морского.
– Это значит, каково бы ни было выбранное вами оружие, вы обязуетесь не прибегать к посторонней помощи, каков бы ни был итог. Только вы и я, мистер Лайвстоун.
«Хорошо, – подумал Лэйд. Он машинально растер запястья, как обычно в лавке, готовясь переносить тяжелые ящики с консервными банками или мешки сахарного песка. – Эти условия мне подходят».
– Вы ведь не хотите сойтись со мной на кулаках?
– Не хочу, – согласился Лэйд, – нет нужды. У меня на уме немного другое.
Соревноваться в силе с этой громадиной – то же самое, что пытаться сдвинуть с места Новый Бангор, запрягшись в сбрую вместо лошади. Нет смысла уповать на ловкость: Лэйд видел, с какой скоростью она уничтожила братьев Боссьер, и не тешил себя иллюзиями на этот счет. Бредбедл может выглядеть неуклюжим, неловким, старым, но все это лишь уловка, внутри он – совершенная боевая машина, более смертоносная, чем автоматон королевской морской пехоты. Он не стал бы боксировать с этой дьявольской штукой, даже если бы оказался на тридцать лет моложе и на шестьдесят фунтов легче.
Что тогда? Серсо[167]? Хака[168]? Прыжки на скакалке?
Эта штука умнее, сильнее, выносливее и проворнее него, старого Чабба. Лэйд не сомневался, что в любом виде физических состязаний противник, несмотря на свои монструозные пропорции и вес, окажется на голову впереди, будь это хоть игра в прятки, хоть теннис.
Ему нужно что-то другое, что-то более тонкое, независящее от грубой силы…
Карточные игры? Уже лучше, Лэйд ощутил некоторую толику азарта. Старый Чабб неслучайно входил в тройку лучших игроков «Глупой Утки» по криббеджу – кроме того, сносно играл в покер, вист и снэп. Соблазн был велик, но… Лэйд отчего-то был уверен: стоит ему разложить на чертовом круглом столе карточную колоду, как удача мгновенно покинет его, оставив с ворохом бесполезных карт в руке. Кроме того, стальной ублюдок наверняка неслучайно напомнил о честности. Лэйд избегал грубых трюков, но некоторые невинные уловки, принятые среди игроков в Хукахука, наверняка могли быть восприняты беспристрастным наблюдателем как нарушение правил и, пожалуй, откровенное шулерство…
Шахматы? Он никогда не мнил себя серьезным шахматистом – они играли с доктором Фарлоу раз в месяц за портвейном и упражнялись больше в праздной болтовне, чем в искусстве двигать фигуры по доске. В шашках его опыт был богаче, ими он шлепал еще в те времена, когда не обзавелся тигриными полосами на шкуре, коротая время за кулисами между выступлениями, но шашки – коварная игра. Они кажутся невинным и простым развлечением лишь постороннему человеку. Опытный игрок знает, что за ними кроется сложная математическая логика, в которой Бредбедл наверняка обойдет его, точно паровой катер на Темзе – сонно качающуюся на волнах рыбацкую лодку.
«Быстрее, Лэйд, думай».
Шарады? Буриме? Конкурс палиндромов?
Черт, нет. Опасно полагать, будто его противник – бездушная махина, лишенная фантазии и воображения. Даже если он вздумает объявить поединок в стихах, эта тварь наверняка, задребезжав, соорудит великолепный и напыщенный сонет, который заткнет за пояс все его никчемные потуги в стихосложении.
Может, вызвать его на дуэль по исполнению комических куплетов? Черт, зрелище обещает быть по меньшей мере забавным, Воган и Дадди животы надорвут со смеху…
– Мистер Лайвстоун?
Бредбедл произнес это спокойным, ничуть не угрожающим тоном, но Лэйд ощутил неприятную щекотку в области хребта. Ему явно ненавязчиво напоминали о том, что запас времени отнюдь не бесконечен. Пора давать ответ, Лэйд Лайвстоун. Пора выбрать оружие.
Лэйд кашлянул.
– Какие-то затруднения, мистер Лайвстоун?
– Размышляю. У меня есть одна мысль, но я не уверен, примете ли вы ее, – солгал Лэйд. – Согласитесь, было бы невежливо бросать вызов в той сфере, в которой у противника нет ни опыта, ни знания правил. Например, если это какая-то игра или…
– А вы попытайтесь, – холодно предложил Бредбедл. – Уверяю вас, я неплохо знаком со многими играми. Я сносно играю в домино, боггл, гобблет, триктрак, китайские шашки, баньцы, калах, реверси, сиджа, микадо, скрэббл…
– Нет-нет, – запротестовал Лэйд, – это все детские игры. Кроме того, отчаянно скучные и опостылевшие.
– Возможно, вы предпочитаете местные, полинезийские? Я охотно могу составить вам компанию в му-торере[169], тантрикс[170], а еще в кафедраль, тапу-аэ, ки-о-рахи и…
– Нет, – сказал Лэйд. – Признаться, я сторонник более… традиционных игр.
Бредбедл удовлетворенно кивнул.
– О. Честно говоря, я так и подумал при взгляде на вас. Нет ничего лучше старых добрых шахмат, не так ли? Какие шахматы вы предпочитаете, мистер Лайвстоун? Енохианские? Прогрессивные, по итальянским правилам? Омега-шахматы? Шахматы Тамерлана? Королевские?..
Лэйд ощутил недобрый гул в ушах. Едва ли это отродье блефует. В его огромной голове не только липкая серая слизь, продукт распада человеческого тела, там осталось достаточно места для острого и изворотливого ума. Какой бы вариант он ни выбрал, это будет смертным приговором для Лэйда Лайвстоуна, подписанным еще прежде, чем он сделает первый ход.
Нет, ему нужна другая игра. Витиеватая, но простая. Логическая, но такая, где косное человеческое мышление будет иметь выигрыш, не изощренная, но при этом и непростая…
– Нет, – пробормотал Лэйд, – это все не то.
Монстр нетерпеливо топнул ногой. От этого удара Дадди тихонько вскрикнул, а золотая статуя мистера Герни негромко загудела.
– Прекращайте говорить загадками, мистер Лайвстоун! – прогремел он. – Иначе я сделаю вывод, что вы попросту тянете время, что недостойно джентльмена. И тогда последствия для вас будут самые незавидные. Трех секунд вам ведь будет довольно? Итак, один… два…
– Загадки! – выпалил Лэйд. – Именно это я и имел в виду. Игра в загадки.
Бредбедл несколько секунд молчал, скрежеща лапами, и это показалось Лэйду самым неприятным звуком во вселенной.
– Значит, старые добрые загадки, мистер Лайвстоун? Черт возьми, а еще говорят, будто у лавочников ограниченный кругозор! Значит, вам по нраву эта древняя благородная игра, в которой упражнялись еще Шиллер, Буало, Клеобул и Жан-Жак Руссо? Превосходно! Вы предпочитаете классические правила?
– Да, – Лэйд осторожно кивнул, – конечно.
– Значит, мы будем загадывать друг другу загадки, пока одна из сторон не сдастся?
– Именно так.
– Отлично. – Лапы Бредбедла хлопнули, издав зловещий звон. – С удовольствием составлю вам компанию. Начинайте.
Игра в загадки – детская шалость из числа тех, которыми не занимается достойный джентльмен. Но, если судьбой тебе предначертано быть владельцем бакалейной лавки, ты, хочешь того или нет, будешь посвящать этому занятию столько времени, что уже вскоре сделаешься мастером.
Мисс Бикок желает что-то из пряностей для жаркого, и недорогих, но от куркумы у нее делается головокружение, от лаврового листа анемия, а от мускатного ореха колики. Шафран она не может употреблять из-за изжоги, гвоздика кажется ей недостаточно пикантной, а розмарин напоминает ей о покойнице-тетке. «Подберите что-нибудь на свой вкус, Чабб, но не дороже чем на два пенса!..»
Мистер Бланшоу просит продать ему такие же консервы, что он брал недавно в лавке. Это было шесть месяцев назад, во вторник, сразу после дождя. Он не помнит, что именно это было, но помнит, что был совершенно восхищен вкусом. Он очень разочарован тем, что мистер Лайвстоун не может понять, о чем идет речь, но, если тот настаивает, попытается припомнить некоторые детали. Банка была круглой, хотя, позвольте, может и овальной. Высокой, но приземистой. Бледно-желтой, хотя, может статься, и фиолетовой с белым. На ней еще было написано «Братья Розетти», но, может, и «Патентованное производство семьи Освальдов», а может, и вовсе ничего написано не было… «Черт возьми, неужели лавочник в наше время не может разобраться даже в такой мелочи!»
Миссис Клодли желает взять упаковку хлебцев с тмином за семь пенсов, три фунта хорошего сахара по пенсу за унцию, пшеничной муки первого сорта на шиллинг, фунт копченой грудинки за десять пенни, а кроме того – немного уксуса, желатина, пищевой соды и крахмала. Она готова вознаградить мистера Лайвстоуна купюрой в один фунт, если он, как джентльмен, скрупулезно пересчитает сдачу. Ох, чуть не забыла, она задолжала ему шесть пенни за устрицы и еще четыре – за дижонскую горчицу, которую брала на Рождество. Кроме того, она принесла обратно пустые бутылки из-под сливок и претендует на два пенни. А еще она обещала этой ветренице, миссис Бласс, один шиллинг, и будет мило, если мистер Лайвстоун возьмет на себя труды передать его. Она даже готова поблагодарить его за эти услуги, заплатив фартинг. «Ну же, Чабб, что вы так долго возитесь с этой сдачей, тут посчитал бы и ребенок!..»
Нет уж, если судьба сделала тебе бакалейщиком, игра в загадки неизбежно станет для тебя развлечением, от которого ты не сможешь ни спрятаться, ни уклониться.
– Сколько яиц можно съесть натощак?
Бредбедл сделал одобрительный жест.
– Недурно.
– Это только вступление. Итак?
– Одно. Разумеется, только одно, мистер Лайвстоун. Все прочие уже не будут съедены натощак, не так ли?
Лэйд неохотно кивнул, принимая ответ. Он не думал, будто сможет вышибить противника из седла первым же вопросом, но то, как легко Бредбедл отозвался, заставило его немного напрячься. Он догадывался, что эта чертова железяка, изображающая из себя человекоподобное существо, будет подкована и здесь, но надеялся хотя бы на легкое замешательство с ее стороны. Но никакого замешательства не было. Бредбедл ответил так легко, словно отроду ничем другим не занимался, кроме игры в загадки.
– Моя очередь, мистер Лайвстоун. Итак… Какое условие должно быть соблюдено, чтобы три мальчишки, две девочки, четыре собаки и шесть котов не намокли, спрятавшись под одним зонтиком?
Лэйд на мгновение сцепил зубы – ответ скрывался определенно глубже поверхности, – но почти тотчас едва не рассмеялся. Загадка была не такой и сложной, как ему сперва показалось, даже напротив, весьма ординарной, из числа тех, с которыми он был знаком еще со школьной скамьи, просто покрылась немного пылью и нафталином.
– Сухо! На улице должно быть сухо!
– Годится. Правильный ответ.
Кажется, плечи Воган, окутанные черным бархатом, вздрогнули от облегчения. Лэйд не позволил себе отвлечься, чтобы не терять концентрации. Видит Бог, сейчас внимательность и острота ума требуются ему даже больше, чем в тех случаях, когда Макензи заказывает три взятки на пиках.
– Значит, так… – Он перебрал в памяти несколько загадок, отбрасывая те из них, которые показались совсем уже никчемными, годными разве что для тугодума Дигги. – Кто ходит сидя?
Показалось ему или нет, но в этот раз Бредбедл заколебался. Пусть это колебание длилось всего секунду с небольшим и сопровождалось неприятным лязгом стальных сегментов, Лэйд ощутил толику удовлетворения – оно хоть немного походило на человеческое замешательство. А значит…
Значит, Бредбедл не всесилен и не всезнающ. Эта мысль определенно принесла ему облегчение. Значит, его можно загнать в угол, поставить в тупик, сбить с толку…
– Шахматист. Шахматист ходит сидя, мистер Лайвстоун.
– Принимается, – помедлив, произнес он, – ваша очередь.
– Кто говорит на всех языках мира?
Несложно. В этот раз он знал ответ наверняка: загадка была с порядочной бородой.
– Эхо!
Мал-помалу они поймали ритм, и вопросы стали следовать друг за другом почти без перерыва, с равным интервалом, точно выверенные залпы, которыми обмениваются два больших корабля посреди океана.
– Что можно увидеть с закрытыми глазами?
– Сон. Чем можно поделиться лишь один раз?
– Секретом. Что станет больше, если перевернуть его вверх ногами?
– Цифра шесть. Что нельзя съесть на завтрак?
– Обед. Что достается нам бесплатно дважды, но за третий раз надо платить?
– Зубы. Что сидит в своем углу, но путешествует по миру?
– Почтовая марка.
Бредбедл, возможно, не являлся лучшим в мире игроком в загадки, но, без сомнения, был знаком с этим искусством, и не понаслышке. Он знал множество загадок, некоторые из которых казались Лэйду архаичными, как борода Джорджа Эббота[171], другие – вполне свежими, будто вычитанными из раздела «Шарады» в свежем номере «Серебряного Рупора». По счастью, ни те ни другие обычно не представляли для него серьезных затруднений. Почти всегда он знал правильный ответ наверняка. Иногда – это случалось нечасто – ответ жужжал над самым ухом, точно докучливая муха, требовалась лишь некоторая живость ума, чтобы поймать его. Спустя дюжину загадок Лэйд позволил себе немного расслабиться.
Бредбедл играл честно – на первый взгляд. По крайней мере, Лэйду пока не удавалось поймать его на грязном фокусе или финте. Он не пытался подсунуть ему под видом загадки какую-нибудь философскую метафору или неразрешаемый логический парадокс – за некоторыми игроками водятся такие хитрости. Он не пытался пустить в ход загадку, не имеющую ответа, или имеющую сразу несколько – в зависимости от контекста и ударения. Этот чертов вынырнувший из океана убийца играл, безукоризненно соблюдая принятые в хорошем обществе правила. Отвечал он тоже быстро, едва только услышав вопрос, щелкая загадки Лэйда легко, как каленые орешки. Если он и задумывался, то лишь на пару секунд, после чего выдавал ответ – безукоризненно верный, точный и своевременный. Лэйд не торопил его: торопить противника в подобной ситуации считается грубой, неджентльменской игрой.
Игра в загадки человеку непосвященному кажется неказистой, даже детской, но, если два ценителя этого вида досуга встречаются в нешуточном состязании, эта борьба может стать более сложной, чем противостояние Андерсена и Кизерицкого[172]. Мало бросить загадку в лицо оппоненту – надо пристреляться к его манере, определить его стиль, нащупать слабые места в обороне. Задача не для среднего ума, но для настоящего полководца. Здесь есть своя тактика, свои особенные приемы, свои ухищрения…
Свою тактику Лэйд выстроил загодя, с той же аккуратной обстоятельностью, с которой раскладывал товары на витрине. У него в памяти имелось по крайней мере полдюжины непростых загадок, из числа тех, которые заставили бы крякнуть даже Исаака Ньютона. Про ирландского плотника, про трех с половиной куриц, про яблочное бренди… При желании он мог бы учинить Бредбедлу недурную бомбардировку и, как знать, повредить его обшивку. Но Лэйд не собирался делать ничего подобного.
– Как найти прошлогодний снег? – спросил он вслух.
– Выйти на улицу первого января, – почти тотчас отозвался Бредбедл. – Что больше – сумма всех цифр или их произведение?
Самое главное в любой игре – усыпить бдительность противника. Делать нарочно слабые подачи, чтобы тот преисполнился уверенности в своих силах, а потом… Лэйд мысленно усмехнулся. Потом он небрежно вытряхнет из рукава какую-нибудь заковыристую, специально отложенную штучку, выглядящую бесхитростной и простой, но опасную, как боевая палица полинезийцев…
Позволив приятному течению мысли увлечь себя, Лэйд едва не позабыл вопрос, заданный Бредбедлом. Что больше – сумма всех цифр или их произведение? Глупейшая загадка, способная поставить в тупик пастуха, но не лавочника. Не надо быть великим мудрецом, чтобы смекнуть ответ. Произведение, разумеется!
– Про…
Дадди внезапно закашлялся. За поединком двум мастеров он наблюдал молча, старательно морща загорелый лоб. Едва ли он этот малый вообще понимал суть происходящего. Как известно, полли не умеют играть в загадки. Их рассудок, который Спенсер и О’Коннор считали дремучей чащей, не озаренной огнем разума, на самом деле устроен очень рационально и ясно, отнюдь не на европейский манер. Они не понимают смысла аллюзий, иносказаний и метафор, на которых зиждутся многие загадки, оттого это занятие кажется им совершенно бессмысленным. Отчасти даже противоестественным – как ритуальные танцы в свете луны для их бледнокожих собратьев.
Лэйд покосился на него с досадой.
– Произ…
Дадди закашлялся вновь, судорожно стуча себя по впалой груди, свободной рукой чертя в воздухе какие-то извиняющиеся жесты. Чертова старая развалина, мало того что от него и прежде не было толку – так и сейчас…
Произведение. Пользуясь тем, что несчастный полли все еще содрогался в кашле, Лэйд на всякий случай произнес это мысленно. И ощутил короткий булавочный укол в основании черепа. Что-то было не так. Где-то подвох. Но ведь вопрос яснее ясного, и формулировка проста. Сумма всех цифр, безусловно, будет меньше произведения, это понимает даже мальчишка, вызванный к доске, потому что…
Лэйду захотелось закатить самому себе крепкую оплеуху.
Старый идиот. Расставляя силки Бредбедлу, ты сам так расслабился, что едва не свернул себе шею. Бредбедл не сказал «всех чисел», он сказал «всех цифр». Чисел в природе бесконечное количество, а цифр, да будет вам известно, всего десять – от единицы до девятки. И еще ноль. Это та круглая пузатая штука, похожая на пирог, которая ничего не значит и которую ты с особенным сожалением записываешь в свои гроссбухи. Будучи умноженной на ноль, любая цифра обращается в ноль, не так ли?
Ловушка. Он чуть было не сунул голову в самую смертоносную ловушку на свете, выглядящую невинно, как спящий кот.
– Сумма, – медленно произнес Лэйд, борясь с желанием вытереть со лба холодный липкий пот, – конечно, сумма.
Он не сразу понял, что продолжительный скрежет, издаваемый чудовищем, это не просто хаотичный набор отвратительных звуков, издаваемых его броней. Смех. Бредбедл смеялся. Его лопнувшие закопченные глаза с интересом взирали на противника свысока. «Он ждал, – понял Лэйд. – Подсунул мне ловушку и хладнокровно ждал, когда я ошибусь…»
– Неплохо, мистер Лайвстоун. Вы вовремя поправились.
«Это Дадди вовремя закашлялся, – подумал Лэйд. – Как иронично. Простодушный дикарь, неспособный уразуметь ни единого правила арифметики, спас жизнь самоуверенному спесивому тигру. И хоть сделал он это непреднамеренно, волей случайно сошедшихся обстоятельств, гибель была чертовски близка. Если бы он не сдержал меня с ответом, самоуверенный тигр уже корчился бы в полной кольев яме, так и не успев сообразить, где допустил оплошность».
– Дальше, – сухо произнес он, – продолжаем игру. Или вы желаете сдаться, мистер Бредбедл?
– Нет. Ни в коем случае. А вы?
– Разумеется, нет. Продолжим. Мой ход, если не ошибаюсь?..
Ловушка. С самого начала – одна большая ловушка.
Чем дольше длилась игра, тем отчетливее Лэйд сознавал это, изнывая от ощущения собственной беспомощности. Усыпить бдительность, поймать на хитром вопросе… Господи, каким же слепым дураком он был! Словно Бредбедл с самого начала не демонстрировал дьявольское коварство!
Прошло каких-нибудь четверть часа, а он уже изнемогал так, будто совершил забег через весь Новый Бангор посреди палящего полдня, да еще с увесистым бочонком на загривке. Загадки сыпались на него нескончаемым потоком, и если сперва этот поток скорее напоминал барабанящий по зонту дождь, капли которого легко отскакивали прочь от натянутой ткани, то с каждой минутой он делался все больше похожим на страшный тропический ливень, заставляющий все крыши в городе тревожно гудеть и содрогаться.
Что может быть таким же огромным, как слон, но ничего не весить? Тень слона.
Изобретение, позволяющее смотреть сквозь стену? Окно.
Какая гора была самой высокой на Земле до открытия Эвереста? Эверест. Только он еще не был открыт.
Некоторые загадки, прячущие двойное дно, были ему знакомы, другие оказывались внове. Можно подумать, чертов Бредбедл выписывал журналы с шарадами со всего света, чтобы денно и нощно штудировать их на дне океана… Роднило их одно – они все были напичканы ловушками и ложными ходами, точно особняк миссис Сары Винчестер[173].
Лэйд пытался отбиваться и разил в ответ, но все его выпады отлетали от брони оппонента, как горошины. Весьма непростую задачку про трех с половиной куриц, которая в свое время заставила его самого прилично погрызть ногти, тот расщелкал с такой оскорбительной простотой, словно ее сочинил ребенок. С остальными он справился еще быстрее. Каверзные загадки, загадки с подвохом, загадки с двойным дном – чаще всего Бредбедл давал ответ еще прежде, чем Лэйд успевал закончить вопрос. И всякий раз скрежета в его голосе делалось все больше, отчего казалось, будто тебя настигает огромный, чадящий паровой экскаватор, нависающий и грозящий раздавить.
– Это просто, мистер Лайвстоун. У всех этих трех ирландских плотников не доставало по глазу, кроме того… – смешок Бредбедла заскрежетал, точно стальной винт, вкручиваемый в стекло, – сыр все это время был в чемодане, не так ли?
Лэйд ощутил тяжесть в груди. Эту загадку он оставил напоследок, будучи уверенным, что она, если и не окажется для его мучителя неразрешимой, по крайней мере заставит его порядком поломать голову, подарив ему хотя бы толику времени для передышки. Его запас загадок стремительно таял, пальцы легко нащупывали дно сундука. Кроме того, ему надо было восстановить контроль над мыслями – напряжение было таково, что перед глазами уже плыли звенящие зеленые круги.
Ему нужна небольшая пауза, чтобы восстановиться и…
– Недурная задачка, – небрежно заметил Бредбедл, щелкая когтями, – но слишком уж проста. Впрочем, я и сам, признаться, немного потворствовал вам, мистер Лайвстоун, подбирая загадки попроще. Поднимем немного ставки, а? Сколько можно возиться с такой ерундой?
– Ну, если вы так считаете… – выдавил Лэйд сквозь зубы. – Разумеется.
Сколько еще он сможет выдержать такой темп?
Рассудку нужен отдых, как и телу. Это в «Глупой Утке», столкнувшись с каверзной загадкой, можно взять денек на обдумывание, чтобы на следующий день зарядить в ухмыляющееся лицо старикашки Макензи ответ. Бредбедл не даст ему ни минуты лишнего времени…
– Отлично. – Соперник хлопнул в ладоши, отчего по гостиной пошел тревожный гулкий звон. – Тогда слушайте условие. Итак, три почтенных джентльмена отправились из Плимута в Ковентри, чтобы посмотреть на скачки, и сами не заметили, как припозднились и опоздали на последний поезд. К их счастью, они нашли неплохую гостиницу, но вот незадача: гуляк в городе было много, и единственным свободным номером оставался роскошный люкс на самом верху, по тридцать шиллингов за ночь. Посовещавшись, уставшие джентльмены решили снять его вскладчину на троих и заплатили управляющему по десять шиллингов каждый. Не такая уж и большая цена за удобство, а? Немногим позже, когда они уже благополучно добрались до номера, управляющий вспомнил: во время скачек номера люкс идут не по тридцать шиллингов, а по двадцать пять, а значит, он совершил ошибку, взяв с гостей на пять шиллингов больше. Вам когда-нибудь попадался мучимый совестью управляющий, мистер Лайвстоун?.. Вот и мне нет. Но не будем отвлекаться, вы правы. Чтобы исправить возникшее недоразумение, управляющий вызвал портье, обслуживающего номера, и передал ему пять монет по шиллингу с просьбой вернуть их постояльцам с извинениями. Тот, добрый малый, вместо того чтобы прокутить эти деньги, поднялся в люкс, но по пути понял: нет никакой возможности разделить между тремя джентльменами пять монет по шиллингу без остатка. Тогда ему в голову пришла блестящая мысль: вернуть каждому джентльмену по одному шиллингу, а те два, что останутся, забрать себе в качестве чаевых.
Тигриное чутье заворчало, предупреждая о ловушке, но Лэйд пока не замечал в этой загадке ничего по-настоящему опасного. Ничего опасного для Лэйда Лайвстоуна, мастера загадок. Он быстро раскладывал задачку Бредбедла по полочкам, на ходу отсекая цветастые детали, которые нужды были, чтобы запутать слушателя, но мысленно принимая на карандаш каждую цифру. Несложная работа. Цифры были ровные, аккуратные, не такие, из которых обыкновенно рождаются сложности. Ни головоломных дробей, ни каверзных оговорок, ни прочих деталей, сулящих беду. Примитивная арифметика, как в школе. Если Бредбедл надеется его поймать на этом, то зря теряет время…
– Ну и в чем вопрос? – проворчал Лэйд.
– Вопрос чертовски прост, мистер Лайвстоун. Куда же подевался шиллинг?
– Какой шиллинг?
– Да смотрите сами. Каждый из трех джентльменов получил обратно по шиллингу, так? Значит, он заплатил за номер лишь девять, а не десять. Соответственно, общая сумма, уплаченная ими на паях, составляет двадцать семь шиллингов. Портье оставил себе два. Если к двадцати семи прибавить два, выйдет…
– Двадцать девять!
– Верно. В том и вопрос. Если гости отдали тридцать шиллингов, где же последний оставшийся?
Это не должно было быть сложной задачей. Лэйду даже показалось, что он когда-то слышал эту загадку не то в пивной, не то от Сэнди. Черт, здесь все и должно быть просто, достаточно лишь разложить цифры по полочкам.
Каждый из постояльцев заплатил за номер девять шиллингов – грабительские цены в этом Ковентри, что ни говори, – ведь один шиллинг с десятки он получил обратно. Трижды девять выходит двадцать семь. И еще два шиллинга, которые остались у портье… Двадцать девять. Что за ерунда… Лэйд ощутил неприятную испарину на спине, липкую, как Фенские болота[174].
– Какие-то затруднения, мистер Лайвстоун?
– Нет. Конечно, нет. Загадка-то, в сущности, ерундовая, просто подбираю слова.
– Тогда лучше бы вам подбирать их поскорее, – промурлыкал Бредбедл, – я ведь не стану ждать бесконечно.
Сейчас. Лэйд мысленно раскидал несуществующие шиллинги по нескольким стопкам. На миг ему даже показалось, что он слышит легкий гул никелированного кассового аппарата «Бакалейных товаров Лайвстоуна и Торпа», за которым восседает умница Сэнди. Уж она-то расщелкала бы эту задачку за минуту!..
Ну конечно, все просто. Тридцать минус пять, пять минус два, десять минус один… Двадцать девять. Лэйду показалось, что пропавший шиллинг издевательски звенит откуда-то из-под половиц. Черт знает что. Он привык управляться с числами и умел это делать, но сейчас, находясь в шаге от смерти, обнаружил, что послушные прежде цифры вместо слаженных упорядоченных маневров вытворяют что им заблагорассудится.
Тридцать минус двадцать пять, да еще два… И минус три… Это выходит…
Двадцать девять. Лэйд ощутил предательскую дрожь где-то в районе печенки.
Ерунда какая-то. Воображаемый шиллинг скользнул промеж пальцев, как монетка фокусника.
Во время последней ревизии они с Сэнди обнаружили недостачу восьми пенсов. Смехотворная сумма даже для уличного торговца тянучками, но из-за нее вся их кропотливо ведущаяся бухгалтерия пошла вразнос, точно огромные шестерни Коппертауна, которым вздумалось крутиться в непредусмотренных направлениях. Проклятые восемь пенсов! Они потратили три вечера подряд, раз за разом пересчитывая и перепроверяя, едва не заработав хронический кашель от бумажной пыли, но так и не отыскали этих мерзавцев.
Может, Бредбедл знал об этом, когда задавал свою каверзную задачку про сбежавший шиллинг?..
– Я жду, мистер Лайвстоун.
Напряжение за столом быстро нарастало. Воган превратилась в немигающую ледяную статую, Дадди беспомощно царапал пальцами столешницу. Никто из них не мог бы ему помочь, даже если бы знал решение этой каверзной задачки.
Еще раз. Сосредоточься, Лэйд Лайвстоун. Возможно, тут есть что-то, что ты упустил.
Скачки. Ковентри. Три джентльмена. Номер люкс… Это имеет значение для решения? Нет, не должно, но ведь где-то же таится подвох… Портье. Тридцать шиллингов. Они заплатили двадцать семь за троих. Управляющий получил сумму сполна, двадцать пять. Два у портье…
– Мистер Лайвстоун?
– Сейчас, – выдавил Лэйд, – минуту…
Десять минус один… Тридцать минус двадцать пять… Пять минус три…
Пальцы Дадди стали царапать стол еще ожесточеннее, нарушая и без того шаткий ход мысли. Куда подевался этот распроклятый шиллинг? Лэйд готов был вытащить недостающую монету из собственного кошелька, если бы это помогло решить задачу, но замерший напротив него Бредбедл едва ли счел бы такой ход уместным. Его когти сделали несколько медленных размеренных движений, смыкаясь и размыкаясь.
– Мистер Лайвстоун? Вы можете сказать, где недостающий шиллинг?
Лэйд ощутил горячку во внутренностях. Цифры не складывались. Наверно, что-то подобное ощущает плотник, когда две детали, вырезанные друг для друга, не сходятся пазами. Чертов шиллинг… Чертов Дадди, мешающий думать, чьи пальцы елозят по столу… Лэйд ощутил желание рявкнуть на проклятого полли, но…
Его пальцы. Движения не были хаотичными. Напротив, они словно бы чертили схему из каких-то линий. Верно, какой-нибудь ритуальный полинезийский узор вроде тех, что они охотно наносят в виде татуировки себе на грудь… Приносящий удачу или привлекающий внимание духов предков. Только этого сейчас ему недоставало – отвлекаться на такие вещи.
Палец Дадди резко и почти беззвучно постучал по поверхности стола, будто бы нарочно привлекая внимание Лэйда. Ноготь на нем был желтый, заскорузлый, острый и выглядел как настоящий резец, способный легко пробивать просмоленную парусину. Неудивительно, что он оставил на полированной поверхности целую сеть царапин. Увидь это мистер Герни, наверняка пришел бы в ярость: полировка стола влетит ему шиллингов в десять, не меньше. И эти царапины…
Лэйд ощутил короткий прилив надежды.
Это не был хаотичный узор. Это были отчетливо читаемые цифры – 27.
– Мистер Лайвстоун! – прогрохотал Бредбедл. – Вы готовы дать ответ?
– Да, – Лэйд прочистил горло, – полагаю, да.
– Напоминаю вам правила. Ответ должен быть верным, кроме того не допускаются никакие подсказки. Игра должна быть честной.
Пальцы Дадди, дрогнув, накрыли выцарапанную цифру, заслоняя ее от глаз Бредбедла, но в ней уже не было нужды. Лэйд понял.
– Ответ прост. Никакого пропавшего шиллинга нет.
– Что вы хотите сказать, мистер Лайвстоун? Почему вместо тридцати шиллингов оказалось двадцать девять?
Лэйд набрал побольше воздуха в грудь. Словно ему самому предстояло прогалопировать полный круг на скачках в Ковентри.
– Ловушка здесь в том, чтобы привязать ответ к тридцати монетам. А это неверно. Двадцать семь. Сумма должна равняться двадцати семи, тогда все сходится. Ведь три монеты так и не были уплачены, они просто вернулись обратно к своим владельцам.
– Тридцать! – грохнул монстр. – По условию задачи монет было тридцать!..
Лэйд усмехнулся.
– Ну, вам угодно взглянуть с этой стороны… Смотрите сами. По одной монете осталось у каждого из трех джентльменов. Это три шиллинга. Еще две в кармане у прощелыги-портье. Итого пять шиллингов. Ну а еще двадцать пять – в кассовом аппарате гостиницы. Всего тридцать. Все сходится. Ни один шиллинг не пропал.
Бредбедл издал скрежещущий рык. Из пробоин в его груди, оставленных гарпунами братьев Боссьер, плеснуло клокочущей серой жижей. Запах гниющих водорослей сделался так силен, что спирало дыхание. Должно быть, так пахнет в подпольных цехах по разделке рыбы…
– Это… правильный ответ, Лэйд Лайвстоун. Пр-р-р-р-равильный. Но вы уверены, что дали его в соответствии с правилами?
– Что вы имеете в виду?
Железная тварь оказалась возле него со скоростью, которую невозможно было ожидать от существа подобных габаритов и массы. Мало того, почти беззвучно. Его когти оказались перед самым лицом Лэйда. Покрытые заскорузлой коркой крови, исступленно щелкающие, способные смять его череп, как оливку, они выжидающе замерли в пяти дюймах от его носа.
– Правила, Лэйд Лайвстоун. Вы знаете правила старой игры в загадки, не так ли? Если кто-то, не зная ответа, воспользовался подсказкой, такой ответ не принимается и не засчитывается.
Лэйд ощутил холодный океанский прилив во внутренностях, несущий в себе тонны ледяной воды и множество колючих ракушек. Тяжелый, способный размолоть прибрежный мол вместе со всеми теми заграждениями, которыми люди издревле пытались укротить дремлющий океан, не сознавая его истиной силы.
– Я придерживался правил, – пробормотал он, – будьте уверены.
– Даете слово?
Вонь заполнила собой все свободное пространство гостиной, вытеснила из него весь прочий объем воздуха, заставляя Лэйда стискивать зубы. Лопнувшие глаза Бредбедла изучали его в упор, и каждый был похож на маленькую, идеально очерченную пасть с острыми стеклянными зубами.
«Ты можешь изображать из себя тигра, Лэйд Лайвстоун, – шептали эти пасти, похрустывая битым стеклом, источая липкую серую слизь, – но ты всего лишь Его гость. Его игрушка, которой он развлекает себя, время от времени извлекая из пыльного ящика. Я же – Его плоть и кровь, Его отпрыск, Его создание.
Солги мне – и я уничтожу тебя. С другой стороны, я все равно тебя уничтожу, рано или поздно, и нам обоим это прекрасно известно…»
– Да, – выдавил Лэйд, – даю слово. Все было честно.
Когти заскрежетали, вероятно готовясь смять его голову как перезревшую тыкву. Может, и смяли бы, если бы в гостиную через приоткрытое окно не донесся новый звук, заставивший их замереть. Протяжный рокочущий звук вроде того, что рождает приливная волна, выбираясь на мягкий песок и стремительно тая. Разбрасывая в последнем истощающем усилии обломки ракушек, кляксы медуз и ворохи водорослей. Приближающийся звук локомобильных двигателей. Это не легкие прогулочные шарабанчики, колесящие днем по городу, машинально определил Лэйд, – куда более основательные и тяжелые машины, которые редко можно увидеть в центре города, особенно в респектабельном Редруфе. Возможно, целая кавалькада грузовых экипажей, которая двигалась в порт, но по какой-то причине вознамерилась пересечь город самым странным и нелогичным маршрутом…
Это были не грузовые экипажи. Лэйд увидел их силуэты, когда они остановились под окнами, в нескольких футах от дома. И увидел достаточно отчетливо, несмотря на то, что они двигались ночью с потушенными фарами – неописуемая самоуверенность для всякого водителя, если он, конечно, не наделен нечеловечески острым зрением и не видит во тьме, точно…
«Точно прирожденный ночной хищник», – подумал Лэйд. Юркий, грациозный, стремительный, обладающий самым чутким на свете носом, бритвенно-острыми зубами и холодными немигающими черными глазами, способными замечать вокруг себя все происходящее во всех мыслимых спектрах и измерениях…
Лэйд не видел деталей. На трубах локомобилей были установлены громоздкие конструкции вроде глушителей, оттого они не рассыпали в ночи облаков искр, лишь едва заметно светились. Внутри тоже было темно – ни газовых рожков, ни гальванических ламп, которыми обыкновенно оборудованы почти все салоны к вящему удобству пассажиров. Сплошная, не нарушаемая ни рябью, ни малейшим течением, темнота.
Дверцы залязгали – вразнобой, но подчиняясь общей мелодике, точно кто-то наигрывал «Песни жителей английских графств» Люси Бродвуд на старой и порядком заедающей печатной машинке. А следом за ними застучали подошвы – множество, великое множество подошв. Лэйд не видел бегущих, но сейчас ему не требовалось острое зрение, он и без того легко угадывал их силуэты. Острые, угловатые, они двигались в ночи удивительно мягко, сочетая в себе чопорные, неспешные манеры хорошо вышколенных гробовщиков вкупе со звериной суетливостью рыщущих на задворках вечно голодных крыс.
Бредбедл со скрежетом развернулся в сторону окна. Его когти защелкали, но в их лязге Лэйду послышалась не только ярость, но и недоумение.
– Какого дьявола?
– Канцер… – прошептала Воган, стекленея на глазах, – но как они…
Локомобили зажгли фары – все разом. Их свет ударил сквозь окно, залив всю гостиную мертвенным синеватым свечением. Слаженно и деловито защелкали винтовочные затворы.
– Существо, именующее себя Бредбедл! – Голос, донесшийся снаружи, звучал жестко, но вместе с тем безжизненно, словно его проигрывал патефон. – Также известное как монсеньор Бертилак, также известное как сир Высокие Пустоши, также известное как Нойта-Карики! Именем Канцелярии Нового Бангора приказываю вам сложить оружие, если такое у вас имеется, и по доброй воле отдать себя в наше распоряжение. В противном…
Бредбедл расхохотался так, что стальные пластины на его торсе заскрипели от напряжения.
– Как славно… – прорычал он, щелкая когтями, – обед еще не закончен, а крысы явились поживиться объедками со стола!
– Твои обеды в последнее время обходятся острову слишком дорого.
– Идите прочь! Я еще не закончил!
– Ты закончил, Бредбедл, – сухо ответил голос, – и в последний раз. Если считаешь себя джентльменом, надень шляпу, пожелай всем приятного вечера и выходи наружу. Иначе мы зайдем внутрь. И тогда…
Монстр расхохотался, совсем по-человечески уперев руки в бока.
– Крысиное воинство… Как будто мало вашего брата я растерзал за этот год! У вас все равно нет оружия, способного мне навредить! Впрочем… Я выхожу. Когда еще выпадет возможность поразвлечься за казенный счет? Но сперва… Лэйд Лайвстоун!
В мертвенном синеватом свете, хлещущем сквозь окно, Бредбедл выглядел еще более неестественным и угловатым. Будто был собран из острых осколков его, Лэйда Лайвстоуна, ночных кошмаров, страхов и потаенных мыслей. А сквозь множественные ощерившиеся осколками глазницы на Лэйда смотрело нечто, не имеющее ни имени, ни возраста, ни причин для существования.
– Чего тебе? – хрипло спросил Лэйд.
Это существо способно убить его. Прикончить одним щелбаном. Смять, как шар из хлебного мякиша. Одним щелчком сшибить голову с плеч.
– У нас был уговор, Лэйд Лайвстоун, – пророкотал Бредбедл, нависая над ним. – Удар в обмен на удар. Сперва бьешь ты, потом бью я. Но тот удар, который ты нанес мне, был бесчестным ударом. Ты солгал. Использовал подсказку. Нарушил правила. Я мог бы убить тебя за это, Лэйд Лайвстоун. Но я поступлю иначе. Согласно правилам, мой удар должен быть соразмерен твоему. Да будет так! Я отплачу тебе той же монетой! Проклятьем Бредбедла. Слушай меня! Ты потерпишь поражение в тот миг, когда будешь уверен в победе. И когда…
Окно лопнуло, разодранное в клочья, во все стороны стеклянной шрапнелью брызнули осколки, решетка судорожно задергалась в снопах оранжевых искр. Чудовище отшатнулось, его торс окутало серыми разрывами, тревожно и гулко запел металл…
Лэйд оказался под столом быстрее, чем сам успел сообразить. Безотчетно схватил обмершую Воган – она испуганно вскрикнула – и потянул вниз, уводя подальше от гибельного потока, хлещущего через размолотое окно, заставляющего Бредбедла дергаться, будто в танце. В гостиную словно ворвался рой яростных стальных ос.
– Дадди! Вниз! – рявкнул Лэйд. – Вниз!
Под огромным круглым столом оказалось достаточно места для троих. И успели они как нельзя вовремя. Пули вышибали огромные куски из стен, беззвучно дробили лампы и деревянные панели, опрокидывали и разрывали на части стулья. Должно быть, чертовы крысы привели на помощь целый полк морской пехоты, потому что гостиная мистера Герни в считаные секунды, растеряв всю скромную элегантность изящного кукольного домика, превратилась в развороченное, дымящееся, выстланное щепой и тряпками гнездо. «Черт, это даже не винтовки, – отстраненно подумал Лэйд, наблюдая за тем, как золотая статуя мистера Герни дергается и пляшет под шквалом огня, причудливо изгибаясь и тая на глазах. – Чертовы крысы, верно, сняли с кораблей артиллерию…»
Когда стрельба стихла, противник покачнулся, точно пьяный, но не упал, огромные ноги удержали его, хоть и не без труда. Стальные осы причинили ему не меньший ущерб, чем гостиной, это сделалось видно, когда дым немного рассеялся. Его торс покрывали россыпи зияющих дыр, каждая из которых была размером с монету – но не с жалкий шиллинг, а с основательную королевскую крону[175]. Некоторые пластины, вырванные со своих креплений, повисли, обнажая внутренности Бредбедла. Скафандр не был пуст, как ожидал Лэйд. Не считая липкой серой жижи, хлещущей теперь изо всех пробоин, он вмещал в себе еще кое-что.
Человеческий скелет. Стиснутый в стальной утробе, свернувшийся в позе эмбриона, порядком изувеченный, он казался древним, пожелтевшим, точно был родственником первым фараонам, лопнувший череп покрывал слой наросших ракушек. Заворчав, Бредбедл запустил лапу в пролом брони, чудовищные когти с удивительной мягкостью поправили скелет на его ложе, будто материнские руки, устраивающие поудобнее спящее дитя.
– Новые крысиные игрушки… – пророкотал он. – Отлично, отлично! Ну-ка, поиграем с ними вместе!..
Чудище двинулось к окну – дребезжащий развороченный рыцарь в мертвенном синем свете, хлещущем сквозь разбитые стекла. Его доспехи в покрове водорослей местами были разбиты и висели кусками, шлем покрылся дырами от пуль, которые казались новыми глазами, только не аккуратными, как его прежние, а рваными, самых разных форм.
Даже наполовину выпотрошенный страшным огнем, прихрамывающий, вынужденный придерживать лапой внутри себя ветхий скелет, Бредбедл все еще был быстр. Запредельно быстр. Он оказался у окна в считаные секунды, и Лэйд мгновенно понял, что последует за этим.
– Держитесь! – приказал он оставшимся в живых коллегам по несчастью. – Сейчас ударит по-настоящему!
Когда страшная плеть хлестнула вновь, дом мистера Герни, казалось, заходил ходуном, точно старый зуб в челюсти. Стены сотрясались, половицы беспокойно трещали, стол, под которым они укрылись, подпрыгивал на месте – точно был не массивным надежным изделием из красного дерева весом фунтов в триста, а легконогой балериной. Воган что-то беззвучно кричала, стиснув руку Лэйда, Дадди флегматично жевал, прикрывая глаза от сыплющегося сверху сора.
Пальба быстро переместилась на улицу. Лэйд слышал громоподобные шаги Бредбедла, потом истошный визг раздираемого металла, потом снова пальбу, и человеческие крики, и…
Что-то лопнуло. Что-то выгнулось дугой. Что-то отчаянно завизжало.
Кажется, это длилось несколько минут. Он не был уверен наверняка, потому что лежал плашмя, прикрывая собой Воган, чуя лишь тонкий аромат ее духов вперемешку с запахом свежей стружки – интересное смешение, которое никогда не ощутить в бакалейной лавке…
– Мистер Лайвстоун? Мистер Лайвстоун?
– Я здесь! Что такое?
– Можете выйти. Все уже закончилось.
Человеку в его возрасте и с его фигурой чертовски непросто выбираться из-под стола, одновременно отряхиваясь, но Лэйду, кажется, удалось это сделать, не потеряв достоинства. Бредбедла не было. В развороченном оконном проеме маячило несколько лиц. И хоть лица были молодые, превосходно выбритые, совершенно человеческих и привычных черт, Лэйду пришлось приложить определенное усилие, чтобы сдержанно кивнуть им.
Его спасители были облачены в одинаковые костюмы, черные, глухие, чересчур строгие даже для чопорного Редруфа, но держались они в них так естественно, словно сроду ничего другого не носили. Их было по меньшей мере три дюжины. Три дюжины деловитых молодых людей, оцепивших улицу. И они не бездельничали. Некоторые возились вокруг смятого локомобиля, чадящего дымом на противоположной стороне улицы, другие ползали по мостовой прямо в своих неуместных похоронных костюмах, собирая с брусчатки пинцетами какие-то куски и осколки. Ни у кого из них не торчало изо рта зубов, из штанин не высовывались лысые серые хвосты, но всякий раз, встречаясь с кем-нибудь из этой братии, Лэйд ощущал желание отвести взгляд. Глаза у этих молодых людей были неприятного свойства. Черные, внимательные, скользящие во всех направлениях сразу, они будто оставляли на душе влажные отметины…
Крысиное воинство.
Маленькие невидимые кровожадные ублюдки, всегда наблюдающие за тобой из тени. Слуги всемогущего Левиафана, разгребающие ужасные остатки его трапез, затирающие кровь, уволакивающие прочь куски свежего мяса. Они подчеркнуто не обращали внимания на Лэйда, но он невольно ощущал себя так, словно восседает на большом блюде посреди стола.
Лэйд Лайвстоун в собственном соку, немного помятый, не совсем свежий, но все еще представляющий интерес для взыскательного едока… Приятного аппетита, джентльмены!
В какой-то миг ему сделалось не по себе: в приглушенном крысином клекоте ему послышался голос мертвого Саливана. Даже показалось, что он видит его тяжелую фигуру с покатыми плечами, но увенчанную не знакомой полицейской каской, а глухим цилиндром мастера похоронных дел. Иллюзия была столь сильна, что Лэйд ощутил, как сердце, противно дребезжа, сползает куда-то вниз.
«Саливан мертв, Чабб. Растерзан безумной восковой куклой с острыми зубами.
Он умер потому, что ты недостаточно быстро разгадал очередную Его загадку. Заплатил его жизнью за собственную глупость».
Лэйд добрых полминуты тер глаза, словно это позволило бы стереть отпечатавшийся на сетчатке морок, а когда вновь поднял голову, тот, хвала небесам, уже растворился без следа. Улица вновь была покрыта деловито копошащимися крысами.
– Ищете мистера Бредбедла? Вон он. – Один из клерков, доброжелательно улыбнувшись Лэйду, указал пальцем куда-то вниз по улице. – Отчаянно проворный мерзавец. Представьте себе, раздавил два локомобиля, изувечил десять человек и едва не сбежал. Еще футов тридцать – и поминай как звали. По счастью, не успел…
Даже мертвый, похожий на груду хлама, Бредбедл являл собой внушительное зрелище. Его расколотый панцирь лежал посреди дороги, лопнувшая голова безучастно пялилась в ночное небо множеством развороченных темных глазниц. Вокруг него валялись разбросанные броневые пластины, некоторые все еще дымились – это тлел на них зеленый покров, распространяя вокруг едкий солоноватый запах.
Мертв. Пуст. Не опасен.
Лэйд выбрался на улицу через проем в развороченной стене, но не стал приближаться к Бредбедлу. Потому что…
Последний дар Бредбедла. «Ты потерпишь поражение в тот миг, когда будешь уверен в победе»…
Что это могло значить? Скорее всего, ничего. Всего лишь запоздавшее проклятье озлобленного чудовища, сознающего приближение последней минуты. Вздор, ерунда. У этого острова тысяча способов свести человека с ума, он никогда не опускается до приемов, которые в ходу лишь у доморощенных шаманов да ярмарочных чернокнижников. И все же Лэйд ощутил где-то в груди ноющую тонкую жилку, будто бы задетую словами твари, явившейся со дна океана.
«В тот миг, когда будешь уверен в победе»!..
– Хорошая работа, – пробормотал он, делая вид, что разглядывает поверженное чудовище, – в самом деле, хорошая.
– Да уж, сэр, пришлось повозиться. – Человек в черном костюме, верно старший в этой крысиной своре, усмехнулся. – Против него, знаете ли, бессильны и винтовки, и ядовитые газы. Но в этот раз мы знали наверняка, за кем охотимся. Мы могли выбрать оружие.
Один из уцелевших локомобилей представлял собой тяжелый грузовой экипаж, однако вместо кузова у него была установлена площадка, а на ней… Лэйду никогда не приходилось видеть таких орудий. Массивное, взгроможденное на сложно устроенный станок, оснащенное внушительным стволом, оно могло бы сделать честь даже миноносцу королевского флота. Сейчас оно медленно остывало после стрельбы, пока джентльмены в черных траурных костюмах ползали вокруг, собирая гильзы и возясь с масленками.
– Вот как… – пробормотал Лэйд. – Крысиные игрушки…
Клерк вежливо кашлянул в ладонь.
– Скорее, любимая игрушка мистера Беллигейла. И лучше бы нам поскорее вернуть ее в арсенал, прежде чем он хватится пропажи. Это «Пом-Пом», сэр. Автоматическая полевая пушка калибром почти полтора дюйма[176]. Превосходное средство для многих Его созданий, но этот грохот… Страшно представить, сколько окон в Редруфе придется заменить!
Лэйд безучастно кивнул. Ему было плевать, что это за штука и как называется.
Даже если он раздобудет дюжину таких и примется палить в небо, устроив настоящую канонаду, всемогущий Левиафан не испугается и не смилуется. Для того чтобы прошибить его толстую шкуру, нужно что-то куда серьезнее…
– Мистер Лайвстоун, сэр. – С лица клерка сошла фальшивая улыбка, и сделалось видно, что глаза у него такие же черные и влажные, как и у прочих клерков, снующих вокруг. Черные, влажные и очень внимательные. – Думаю, после всего этого переполоха полковнику Уизерсу-Уинтерблоссому очень захочется побеседовать с вами, чтобы узнать о событиях из первых уст. Вы не против нанести ему визит и…
– Непременно, – сухо отозвался Лэйд, – но как-нибудь позже. Когда сочту это удобным.
Черные крысиные глаза сверкнули. Нетерпеливо? С досадой? Зло?
– Как вам будет угодно, мистер Лайвстоун. Я передам ему ваши слова.
– Не сомневаюсь. Ну, ступайте, не буду вас задерживать. У вас и у вашей… братии наверняка еще куча работы этой ночью.
Клерк кашлянул, но не отошел.
– С вашего позволения… Я лишь хотел сказать, что это была очень удачная задумка, сэр. Я имею в виду с монетой. Позвольте вас поздравить. Вероятно, эта задумка и спасла вам жизнь. Уверен, полковник сполна оценит вашу изобретательность.
– С монетой?
Лэйд готов был поклясться, что клерк не опускал руку в карман. Не щелкал пальцами, как делают фокусники, не совершал странных пассов, однако в его бледной ладони, совсем недавно пустой, отчетливо можно было разглядеть небольшую золоченую окружность.
Лэйд не собирался брать эту монету в руки: при одной только мысли, что придется ощутить прикосновение холодных крысиных пальцев, он ощущал легкую дурноту. Но в этом и не было нужды. Он узнал эту монету, словно она издавна была постояльцем кассового аппарата «Бакалейной лавки Лайвстоуна и Торпа».
Соверен Георга Третьего. Не так давно он сам крутил его в руках. Странный соверен, реверс которого испещрен непонятными символами. Тот, что изготовил собственноручно мистер Герни, Молуккский Орел, еще не ведая, что хитроумная западня, устроенная им для того, чтобы обеспечить славной историей своих приятелей-барышников, уже совсем скоро закончится для него совсем не радужным финалом…
Лэйд прищурился – пусть доктор Фарлоу еще не осмелился порекомендовать ему очки, но с каждым годом ему все чаще казалось, что его глаза уже не так хороши, как прежде, – и убедился, что это ему не показалось. Золотая монета была густо запятнана чем-то темно-алым, даже карминовым. Чем-то похожим на смородиновое варенье или…
– Вы ведь нарочно испачкали монету в крови, прежде чем швырнули ее в окно? – Клерк немного наклонил голову, глядя на Лэйда внимательным немигающим взглядом, от которого у менее выдержанного человека уже свело бы коликами живот. – Очень находчиво с вашей стороны. Очень. Ее обнаружили на дороге идущие с вечерним обходом полисмены. Будь это медяшкой, они, конечно, прошли бы мимо, но золото – благородный металл! – как нельзя кстати блеснуло в свете их фонаря. Заметив следы свежей крови на ней и странные письмена, эти здравомыслящие джентльмены рассудили, что данная вещица, пожалуй, находится вне пределов их компетенции, и обратились в Канцелярию. А мы… Нам потребовалось совсем немного времени, чтобы установить, кто именно пожаловал этим вечером в гости к мистеру Герни. К слову, если позволите…
Клерки работали слаженной стаей, не обмениваясь ни словами, ни даже знаками. Двое или трое, вооружившись небольшим гидравлическим краном, поднимали лопнувший панцирь Бредбедла, все еще истекающий гнилостной серой жижей, по меньшей мере пятеро хищно курсировали по мостовой, подбирая специальными щипцами куски костей и металла. Отдельная группа грузила на платформу смятый локомобиль, тоже удивительно умело и быстро. Лэйд был уверен, что уже через четверть часа улица, сделавшаяся полем боя, вернет себе привычный вид, вновь став чопорным и исполненным достоинства закутком Редруфа. Интересно, что они станут делать с изрешеченным пушкой фасадом? Может, закатают рукава своих траурных сюртуков, выгрузят из локомобиля мешки с цементом, мастерки, шпатели – и примутся перелицовывать дом, вставлять новые окна и двери?.. Лэйд ничуть не удивился бы такому развитию событий.
Он вернул взгляд к ладони клерка, но монеты там уже не было. Может, он украдкой сунул ее обратно в карман, а может, разложил на атомы, отправил в прошлое, сделал невидимой, трансгрессировал куда-то в Ливерпуль… Чабб ощутил себя глупо, пялясь на пустую ладонь.
– Эта монета… – рассеянно произнес он, машинально чертя круг пальцем на собственной ладони, – она…
Он сам не знал, что хочет спросить. Эта монета определенно не играла существенной роли в сегодняшней истории. Как не играли ее пропавшие восемь пенсов, которые они с Сэнди так и не смогли отыскать. Как не играли ее магическое зеркало мисс Воган или седые бакенбарды старикашки Макензи. Обычный реквизит, только и всего.
Но клерк улыбнулся ему так, словно прочел его мысль без слов. И не крысиной улыбкой, полной острых зубов, а вполне человеческой, даже теплой.
– Хотите знать, куда она отправится, сэр? В Канцелярию. У полковника Уизерса-Уинтерблоссома целая коллекция таких монет. Маленьких прелестных штучек, за некоторыми из них кровавый след длиннее, чем за мистером Джеком-потрошителем. Полковник Уизерс-Уинтерблоссом – нумизмат. Он никогда не говорил об этом?.. Впрочем, неважно. Некоторые из его экспонатов в самом деле обладают таинственными силами – и весьма зловещими в придачу. Другие же… Скажем так, это просто забавные вещицы, хранящие память о какой-нибудь интересной истории вроде этой.
Лэйд сделал три коротких вдоха и выдоха, прежде чем почувствовал, что наваждение рассеялось, мертвый Саливан сгинул без следа, а он сам оброс основательной тяжестью Лэйда Лайвстоуна, бакалейщика.
– Мне нет дела до коллекции полковника, – произнес он как можно более небрежным тоном. – Что бы он ни коллекционировал, монетки или засушенные скальпы.
Клерк покорно склонил голову, демонстрируя отнюдь не крысиную мягкость.
– Как скажете, сэр. Впрочем, на вашем месте я бы не зарекался. Некоторые монеты полковника – хитрые мерзавки, норовящие выбраться на свободу. Знали бы вы, какой переполох они могут учинить!.. – Должно быть, он сообразил, до чего неуместна его болтовня, потому что вдруг сменил тон. – Позвольте предложить вам служебный локомобиль, сэр, который довезет вас до Хейвуд-стрит.
При одной мысли о том, что придется нырять в затхлый крысиный полумрак, Лэйд ощутил зыбкую волну в желудке.
– Благодарю, пройдусь пешком.
– Уверены в этом? Это самое малое, что Канцелярия может вам предложить, сэр. После встречи с этим существом… Вы будете удивлены, когда узнаете, сколь многих оно погубило. А вы… даже не ранены?
«Ты потерпишь поражение, – сказало оно, – в тот миг, когда будешь уверен в победе».
– Ни царапины, – сухо подтвердил Лэйд, поправляя воротник пиджака, – мне повезло. Просто я…
– Просто вы – Бангорский Тигр, сэр. – Клерк улыбнулся, его улыбка казалась такой же теплой, как тело только что вытащенного из моря утопленника, все еще дергающееся в мелкой приливной волне. – Конечно. Я понимаю. Доброй ночи.
Внутри выпотрошенной гостиной мистера Герни царил полумрак: дорогие гальванические лампы превратились в хрустящие под ногами осколки, но свет канцелярских прожекторов, пусть и отдающий прозекторской, сносно освещал обстановку, позволяя Лэйду по крайней мере не натыкаться на остовы мебели.
Золотая статуя мистера Герни претерпела значительный урон: пули слизали ее почти наполовину. Обезглавленное тело Блондло и вовсе смешалось с руинами. Разве что один из братьев Боссьер все еще висел на своем месте, вмятый в стену, напоминая не в меру жирного москита. Но в остальном…
Черт. Если он и вернулся сюда, то не для того, чтобы изучать останки своих недавних компаньонов.
– Воган!.. Мисс Воган! Где вы? Вы в порядке?
– Ее здесь нет. Но, думаю, она в порядке. По крайней мере, она не выглядела раненой, когда покидала эту комнату.
Лэйд резко повернул голову на звук. Возможно, слишком резко – болезненно хрустнули шейные позвонки. Никчемная поспешность. Даже если бы снаружи не копошилась целая чертова крысиная стая, здесь, в разгромленной гостиной, не осталось ничего, что могло бы ему угрожать.
– А какой выглядела?
– Я бы сказал, весьма… раздосадованной.
– Она что-то сказала?
– Ничего, адресованного вам. Но, кажется, пробормотала нечто, что вполне можно отнести на ваш счет.
– Что?
– Ну, если не ошибаюсь… «Самодовольный подлец» и «дряхлый старый кот, мнящий себя тигром».
– Ого. – Лэйд озадаченно потер шею, ощутив разливающееся по щекам тепло. – Немного грубовато, а? Как будто я виноват в случившемся!
– В некотором роде. Вы продали ей чудо не того сорта, что она хотела. Непростительный грех для бакалейщика.
– Вот как?
– Мы падки на чудеса, но подчас совершенно не разбираемся в том, из каких материй они состоят. Люди, которые видят в вас Тигра, ждут, что вы явитесь в сверкающем плаще и сразите врага молнией из пальца, а вы…
– Являюсь, благоухая дешевым мылом, в стоптанных башмаках – старый брюзга, уставший от всего на свете. Ворчу, извергаю несвежие остроты и в конце концов порчу всем настроение. Мое главное чудо – в том, что я все еще жив.
– И я знаю цену этому чуду, будьте уверены.
– Но не мисс Воган.
– Наверное, вы можете догнать ее, если захотите. Она вышла через эту дверь всего пять минут назад.
– А в этом есть смысл?
– Не знаю. Самое глупое, чем можно заниматься на этом острове, так это искать смысл у вещей. Если я что-то и успел понять за свою долгую жизнь, так это то, что многие вещи преспокойно обходятся без смысла.
– Почему вы не последовали ее примеру?
– Хотел попрощаться. Я знаю, что уход без прощания вполне допускается британскими традициями, но по полинезийским это верх невежества. Итак, прощайте, мистер Лайвстоун.
Лэйд вздохнул.
– Кто вы такой, Дадди?
– Мы уже познакомились, мистер Лайвстоун, помните? Меня зовут Четверг Октябрь…
– Четверг Октябрь Кристиан Второй! – бросил Лэйд, не скрывая досады. – Я помню, чтоб вас! Но…
Дадди улыбнулся.
Его бесхитростные глаза, немного раскосые на полинезийский манер, выглядели мутноватыми, в них не было ни внушительной лазури, как во взгляде Ледбитера, ни холодного блеска, как во взгляде ощетинившегося линзами Блондло, ни животной ярости, как у братьев Боссьер, однако…
«Это глаза человека, многое повидавшего на своем веку, – подумал Лэйд. – Потому-то они такие равнодушные и пустые, похожие на старые вытертые пуговицы. Это не горящий взгляд тигра, это что-то другое…»
– Самое забавное в том, что одна монета и верно пропала, однако никто этого не заметил. Не та, из задачки Бредбедла. Другая. Злосчастный соверен мистера Герни. Но, кажется, я готов проследить его судьбу. Это вы помогли ему пропасть, Дадди. Вы выпачкали его кровью Боссьер и, улучив подходящий момент, отправили за окно.
Дадди кивнул. Буднично, будто речь шла о том, добавлять ли коньяк в пунш.
– Не самый сложный трюк. В этой комнате собралось так много примечательных людей, что на мою долю почти не перепало чужого внимания. Так что все удалось наилучшим образом. Всего лишь вопрос времени.
– Вопрос времени… – эхом отозвался Лэйд. У этих слов был причудливый привкус, он не сразу понял почему. – Как давно вы на острове, Дадди?
Мутные глаза Дадди несколько раз неспешно моргнули. Они не выглядели пронизанными мудростью веков, они больше подошли бы большой кукле.
– Сложно сказать. Когда-то я вел счет… Сорок, пятьдесят, сто… В какой-то момент мне это наскучило. Вы ведь не считаете каждое рисовое зерно в мешке, когда хозяйка просит вас отмерить ей четыре фунта индийского белого? Время здесь, в Новом Бангоре, исчисляется странным образом, вы и сами это знаете.
Лэйд машинально кивнул.
– На дворе всегда тысяча восемьсот девяносто пятый. Изорви хоть тысячу календарей.
– Верно. А ведь я не был юношей, когда ступил на здешний берег. Уже тогда мне стукнуло семьдесят пять. Иногда мне кажется, я провел здесь лет четыреста или около того, но не могу поручиться. Так что я давно стараюсь не думать о таких вещах. Просто живу в свое удовольствие, знаете ли. Существую, точно маленький камень на дне ручья. Хотя иной раз бурный поток и подхватывает меня ненароком, чтобы на мгновенье вытащить к поверхности… Но потом меня вновь оставляют в блаженном забытьи, иногда на целые годы. И знаете, мне нравится ощущение покоя. Я научился ценить его – со временем.
Четыреста… Четыреста лет…
Лэйд ощутил тяжесть в левом боку, точно кто-то украдкой подложил ему в карман пиджака увесистый булыжник.
– Мистер Четверг…
– Дадди.
– Дадди… Вы давно перестали бороться, верно?
Дадди улыбнулся в ответ. Он был не из тех людей, которых красит улыбка: напряжение мимических мышц заставляло тонкую кожу, обтягивающую череп, собираться складками.
– Человеческий род всегда будет делиться на две категории, мистер Лайвстоун. Толстые и тонкие, работяги и бездельники, совы и жаворонки, лоялисты и мятежники… Вы – мятежник, мистер Лайвстоун. Вы обречены биться с Ним до конца своих дней, не замечая ни ран, ни старческой немощи, до последнего своего вздоха. А я…
– А вы? – требовательно спросил Лэйд, вперив в него взгляд. – Склонились перед Левиафаном? Предпочли покорность?
Его собеседник медленно покачал головой. Голова его сзади была покрыта клочьями седых волос, но спереди казалась гладкой, как орех. «Старый мудрый орех, – подумал Лэйд, – ускользнувший от пальцев хозяина лавки, закатившийся в угол сундука, проведший там, в тесной духоте, бесчисленные годы, переживший и дерево, вырастившее его, и хозяина, и его лавку, и само время…»
– Я слишком хорошо знаю цену любого мятежа, мистер Лайвстоун. Знаете почему? Потому что я сын своего отца, а он, в свою очередь, сын своего отца. Моего отца звали Четверг Октябрь Кристиан Первый, а моего деда – просто Флетчер Кристиан. Он был похож на вас.
Лэйд нахмурился, пытаясь вспомнить, приходилось ли ему слышать эту фамилию здесь, в Миддлдэке.
– Он был лавочником?
– Нет. Мой дед был морским офицером. Помощником капитана на одном британском корабле. Он был образцовым джентльменом своего времени. Превосходно образованный, выдержанный, дисциплинированный – именно такие люди веками завоевывали Британии славу хозяйки морей. Но вы знаете, что случается, если какой-нибудь растяпа выколотит еще горящую трубку на сеновале. Крошечные искры, падая в солому, почти не видны и даже не источают дыма, но сохраняют в себе страшный губительный жар, достаточный, чтобы устроить пожар. Так и в человеческой душе, даже вышколенной и облагороженной, часто дремлют подобные искры. И зачастую даже сам их носитель не ведает, потухнут они или же будут раздуты ветром. Мой дед, к несчастью, был именно таким человеком. Этот жар вырвался наружу – и опалил его. И многих других.
– Бунт? – сухо спросил Лэйд.
Дадди кивнул.
– Подчинившись порыву души, он поднял бунт на корабле Его Величества. Заставил капитана сесть в шлюпку и отправил восвояси, сам же принял командование и встал за штурвал. К нему примкнули матросы и часть офицеров. Человек пылкий, по-своему благородный, он умел вести людей за собой. И он прекрасно знал, чем рискует. Отныне любой британский капитан, встретив его корабль в любой точке мирового океана, был обязан без суда вздернуть всю его команду на рее по старым благословенным морским законам. Мой дед повел корабль на Таити. Дерзкий, решительный человек. Мятежник в душе.
– Таити… – пробормотал Лэйд. – Погодите, кажется я помню этот случай, про него много писали в старых газетах…
– Он знал, что на Таити небезопасно, и не собирался оставаться там надолго. Пополнил запасы воды и провианта, провел небольшой ремонт и отчалил прочь, увозя с собою заодно несколько десятков таитян, мужчин и женщин. Ему нужно было восполнить убыль экипажа, кроме того он рассудил, что новой колонии, которую он намеревался основать где-нибудь в уголке Тихого океана, не помешают рабочие руки.
– Он нашел такой уголок, верно?
– Да. Небольшой живописный островок поблизости от Французской Полинезии. Корабль мятежников пристал к нему, после чего был спешно разобран, а остов его сожжен: мой дед не собирался выдавать своего присутствия рыщущим по океану британским охотникам. И знаете что?
– Что? – покорно спросил Лэйд, хоть и догадывался, что именно услышит.
– Корабль был не последним, что сгорело тогда. Искры. Человек, внутри которого горит пожар, уже никогда не сделается прежним. Мой дед был мятежником, а мятежники не знают покоя. Прошло всего полгода, а их остров, представлявший собой крохотный, отрезанный от всего мира кусок, неподвластный ничьей воле, уже сотрясался от ссор. Полинезийцы спорили с белыми, обвиняя их в неравноправной дележке земли. Женщины – с мужчинами: свободные нравы, царившие на острове, породили много проблем в той пикантной сфере, которую мы привыкли именовать семейной. Вчерашние матросы спорили со вчерашними офицерами: у них тоже нашлись какие-то противоречия из прошлой жизни, которые невозможно оказалось решить так просто. Мой дед пытался восстановить порядок, но куда там. Раздираемый противоречиями, остров быстро превращался в полыхающий костер. А вы знаете, как быстро разгорается пламя… Кто-то в сердцах бросил обидное слово, кто-то плюнул, кто-то ответил затрещиной, кто-то первым схватился за мушкет… Шесть следующих лет остров содрогался в огне. Мятежники, сами ходившие под тенью виселицы, принялись истреблять друг друга безжалостно, как дикие звери. Мужчины устраивали засады друг на друга, хладнокровно расстреливая в упор из мушкетов. Женщины пронзали спящих мужчин ножами и изводили ядами. В тысяча восемьсот восьмом году к острову пристал британский корабль, намеревавшийся пополнить запасы воды, и обнаружил на нем одного белого мужчину и восемь полинезийских женщин – все, что осталось от некогда благополучной мятежной колонии с населением в несколько десятков человек.
Лэйд стиснул зубы.
– Это все чертовски досадно, но…
Дадди осторожно поправил холщовую рубаху. Так, точно это был изысканный костюм. Неспешными движениями стряхнул с нее пыль.
– Потомки мятежников тоже не обрели счастья на этом острове. Сами исполненные злости, они охотно мстили друг другу за обиды своих предков, даже не помня, с чего началась ссора. Несчастные люди. Вражда разъедала их, и я ничего не мог с этим поделать. А ведь я в течении сорока лет был верховной властью и судьей на этом острове. Они сгорали, мои несчастные соплеменники, один за другим. Огонь убивал их. Я заглядывал в их души, но видел там только неугасимое пламя, пожирающее их изнутри. Раз за разом плодородная земля, способная вырастить богатый урожай, покрывалась пятнами крови. В напоенном райскими ароматами воздухе вновь и вновь звучали крики ярости, мушкетные выстрелы и клятвы о мести. Потомок своего деда, я считался правителем острова, но ничем не мог облегчить этого страшного проклятья. Мой остров – кровоточащая дыра в моем сердце, мистер Лайвстоун. Живая память о том, что ждет всех мятежников. И вы спрашиваете меня, почему я не сопротивляюсь Его воле? Почему не объявлю Ему войну?
Дадди несколько секунд смотрел на него, жуя тонкие старческие губы. И хоть глаза его были широко открыты, прочитать по ним, о чем он думает, было не проще, чем определить настроение океана, разглядывая мутную, крошащуюся о мол волну.
– Нет, сэр. Старого Дадди не прельщает участь мятежника. Я доживу эту жизнь точно камень в ручье – если Ему будет угодно. А если нет… – Он улыбнулся. – В океане много островов, мистер Лайвстоун. Может, Новый Бангор – самый загадочный из них, но точно не самый жестокий. Poroporoaki[177], мистер Лайвстоун.
– Poroporoaki, мистер Четверг, – покорно отозвался Лэйд.
Он знал, что при всем желании не сможет заставить этого человека остаться. Даже если бы испытывал такое желание.
Выцветшие глаза Дадди несколько раз моргнули. У этих глаз было странное свойство: куда бы они ни были направлены, решительно невозможно было понять, на что они смотрят. Вот и сейчас Лэйду показалось, что они, хоть и устремлены ему в грудь, видят не Лэйда Лайвстоуна, а нечто другое. Быть может, расположенное в миллионе миль от него.
– Не пытайтесь оставить Новый Бангор, Чабб. Не Он погубит вас – вы сами себя погубите. Вспыхнете исполинским огненным тигром. И сожжете себя дотла. Впрочем…
Крошечная пауза в словах Дадди показалась Лэйду спасительной щелкой в стене из подогнанных друг к другу гранитных блоков.
– Что? – жадно спросил он.
– Если каким-то чудом вам это все-таки удастся, если ваше звериное упрямство позволит вам вырваться во внешний мир и даже достичь благословенных британских берегов… Окажите мне небольшую любезность, мистер Лайвстоун. Пошлите весточку старому Дадди.
– Каким это образом? – невольно вырвалось у Лэйда. – Это же чертов Новый Бангор. Ни один аппарат Попова не донесет сюда сообщения!
Дадди улыбнулся.
– Старая добрая бутылочная почта.
– Ах, вы имеете в виду…
– Возьмите бутылочку какого-нибудь хорошего и недорогого пойла, выпейте ее до дна у камина, а потом…
– Да?
– Разбейте ее вдребезги о каминную доску и крикните во все горло: «Я все-таки сделал это, ты, Дадди, треклятый грязножопый старый сукин сын! Я все-таки это сделал!»
Лэйд недоверчиво уставился на него.
– И вы…
– Услышу ли я это? – Дадди тихо рассмеялся. – Нет. Конечно же, нет. Это же чертов Новый Бангор. Но мне будет приятно представить эту глупую картину.
Поздний вечер – благословенное время для лавочника. Выдержав вечерний поток покупателей, более опустошительный, чем нашествие Гутрумова воинства[178] на британские берега, можно, наконец, позволить себе заняться прочими делами, про которые забываешь за дневной суетой: убраться в лавке, привести в порядок записи, проверить прейскурант…
Лэйд Лайвстоун любил этот час. Недаром в «Большой поваренной книге Хиггса», неукоснительно лежавшей на письменном столе в его кабинете, одно из очерченных карандашом мест гласило: «Убедившись, что жара в печи достаточно и жаркое по-итальянски поспевает в горшочках, джентльмен вправе взять полчаса отдыха и потратить его способом наиболее удобным, по его разумению, чтобы вознаградить себя за хлопоты». Лэйд находил это место вдохновляющим и по-библейски мудрым, охотно претворяя его в жизнь – даже в тех случаях, когда не собирался готовить жаркое по-итальянски.
Взгромоздив на крепкие плечи Диогена всю грязную работу, позволив Сэнди выпотрошить внутренности кассового аппарата, пересчитывая дневную выручку, он устраивался в кресле, делая вид, что проверяет гроссбухи, но больше дремал, наслаждаясь той особенной атмосферой вселенского спокойствия, густой и сладкой, как ирландский крем. Больше не приходилось растолковывать дотошным покупателям состав консервированных корнишонов, отражать натиск портовых докеров, вообразивших, будто здесь табачная лавка, выслушивать жалобы миссис Макклотски на мигрень – с таким дотошным перечислением симптомов, что немудрено повредиться в уме. Блаженное, счастливое время…
Далеко не всегда он мог позволить себе благословенное безделье. Бывали вечера – чертовски много вечеров за последние двадцать с лишним лет, – когда он, закончив торговлю и проводив последнего покупателя, возвращался в кабинет, украдкой доставал из ящика письменного стола тяжелый револьвер, из тайника под столом – дребезжащую шкатулку, полную инструментов его ремесла, – и удалялся прочь из лавки, бросив Сэнди что-нибудь вроде «Ну, пойду потолкую с Вудроу насчет последнего векселя, чтобы он не возомнил себе невесть чего» или «Сегодня в “Глупой Утке” Макензи устраивает вечер шотландских тостов, и, поверьте, я преподам ему такой урок, что на его лице еще нескоро заиграет улыбка!».
За такими вечерами обыкновенно следовали хлопотные, беспокойные ночи, непохожие друг на друга. Бывало, он возвращался еще до полуночи, улыбаясь, раскланиваясь с уличными котами и насвистывая под нос «Мэгги Мэй». Бывало, задерживался далеко за полночь, а возвращался пошатывающейся походкой старика, вымазанный в грязи, ихоре, слизи и собственной крови. Бывало, приходил лишь с рассветом и, не в силах совладать с раздражением и досадой, метался по кабинету из угла в угол, точно запертый в клетку тигр. Бывало…
Черт, он помнил много таких ночей. Чересчур много.
И не собирался отказываться от возможности подремать над гроссбухами, тем более что Сэнди, закончив звенеть монетами, развернула номер «Серебряного Рупора», забытый в лавке кем-то из покупателей, и увлеченно читала вслух заметки и новости, привлекшие ее внимание.
– О! Послушайте, Чабб! «Барометры острова продолжают падать, возвещая новые похолодания и повергая синоптиков в откровенное замешательство. Такая погода совершенно нехарактерна для тропических широт в начале весны и в последний раз фиксировалась на острове более сорока лет назад. Вероятно, речь идет о циклоне, который движется над водами Тихого океана по направлению от островов Микронезии, распространяя вокруг себя холодное дыхание». Ну не удивительно ли?
– Ум-м-м-м-мгу… – только и мог ответить Лэйд.
Голос Сэнди Прайс был мелодичнее многих вещей на свете, даже звяканья серебра в кассовом аппарате, он согласен был слушать его часами, и неважно, что она читала – «Луженую Глотку» или даже какой-нибудь скверный дамский роман в мягкой обложке.
На ней сегодня было муаровое платье цвета ранней весенней зелени в Ланкастере, с длинным по случаю холодов рукавом, однако открывающим изрядную часть шеи. Тяжелые пшеничные волосы были собраны в массивный и сложно устроенный пучок на затылке – кажется, это именуется «Узел Психеи», – который каждую секунду грозил развалиться из-за того, что беспокойные пальцы увлеченной чтением мисс Сэнди Прайс то и дело теребили удерживающие его шпильки. «Да и лучше, чтобы развалился, – подумал Лэйд, делая вид, будто пристально изучает гроссбух, но на самом деле механически скользя пальцем по строчкам. Чтобы ее волосы рассыпались по плечам. Чтобы она гневно фыркнула, как всегда в такие моменты, и принялась, подражая ему, неумело ругаться, пытаясь совладать с собственными прядями. Чтобы в лавке на минуту воцарился веселый переполох, которого так отчаянно не хватает старому тигру, уставшему раз за разом бросаться на стену…
Не лги себе, Чабб, не лги, будто не замечаешь этого. Она не просто предмет обстановки в твоей захудалой лавке, она прелестная юная девушка, наделенная природой столь щедро, что иногда делается даже как-то неудобно за ней наблюдать. Она мила, умна и обладает удивительной для своего юного возраста рассудительностью. Она мечтательна сверх меры и часто грезит странами, в которых никогда не побывает, и приключениями, которые никогда не происходят с продавщицами в бакалейных лавках.
Она хочет казаться серьезной, но это дается ей нелегко: она выглядит семнадцатилетней девчонкой в любом, даже самом строгом платье. Кроме того, когда она смеется, лицо у нее делается как у подростка, а в глазах сверкают озорные, совсем не жгучие искры.
Искры… Искры, пламя, горящий тигр…»
Лэйд едва не передернул плечами – точно холодный циклон, идущий от островов Микронезии, просочился в лавку сквозь щели и нырнул ему под пиджак, на миг обдав гибельным могильным холодом.
Дьявол…
«Когда-нибудь я наберусь смелости и приглашу ее поужинать вместе со мной, – подумал Лэйд, украдкой наблюдая за тем, как Сэнди хмурит лоб: видно, добралась до колонки биржевых новостей. – Беда лишь в том, что для этого мне потребуется куда больше смелости, чем для схватки с любой из Его тварей…»
– Читайте вслух, мисс Прайс! – пробормотал он. – Я слышал, чтение благотворно воздействует на печень… Моей пришлось чертовски непросто после обеда, так побалуем же ее немного!
– Сейчас. Вас, конечно, интересуют новости торговли?
– Читайте все подряд!
– Как скажете… На углу Роггевен и Тасмана столкнулись два локомобиля – по счастью, обошлось без жертв. Какие-то китобои учинили стрельбу камнями по окнам в Редруфе, полиция их задержала и отправила в каталажку. В Новый Бангор завезли новый сорт новозеландского крахмала, делающий выпечку необычайно воздушной. В Коппертауне случилась третья за неделю авария, и снова на фосфатном заводе; полиция встревожена и предполагает диверсию, а слухи твердят о германских шпионах, наводнивших остров. Китобои в последнее время сделались совершенно невыносимы: объятые беспокойством, они шляются по острову где ни попадя и смущают добропорядочных горожан. Старый театр дал вчера представление, которое было сочтено самым слабым в этом сезоне; критики единодушно сошлись во мнении, что манера исполнения мисс Брайстадт – меццо-сопрано – весьма суховата…
Сэнди читала газету старательно, по-школьному артикулируя, совершенно не подозревая о том, насколько прелестной выглядит в те моменты, когда ее пшеничные брови то взлетают вверх в немом удивлении, то сходятся у переносицы, сопровождая какие-нибудь тревожные новости. Она читала про урожай ямса, результаты субботних скачек, новый метод лужения водопроводных труб, уникальные лечебные свойства ревеня, превосходные сорта шотландской шерсти, патентованные запонки, лютневую музыку, персики…
Лэйд машинально кивал, даже не пытаясь вслушиваться. Ему довольно было того, что он может спокойно сидеть, прикрыв глаза, и слышать ее голос, похожий на ласковый шорох прибоя. Этот голос убаюкивал, милосердно приглушая боль от старых ран и ожогов. Он чувствовал себя большим старым тигром, блаженно млеющим у камина…
– Ого, мистер Лайвстоун!
– Что такое? – Он встрепенулся, на миг вынырнув из того уютного уголка, который свивала вокруг него дрема, приоткрыв в притворном ужасе глаза. – На лавку напали германские шпионы? Китобои? Мисс Брайстадт, меццо-сопрано?
Сэнди тихо рассмеялась, теребя пальцами газетный лист.
– Все в порядке, Чабб. Я уже все прочитала и добралась до дамской рубрики. Ее ведет мисс Анна Саварин. Она пишет: «Многие джентльмены в наше время повадились изображать из себя светских тигров. Они заводят пушистые усы, грозно хлещут хвостом и всем своим обликом изображают из себя грозных хищников, но это всего лишь пыль, пускаемая в глаза легковерным простушкам и незадачливым провинциалкам. За представительной внешностью таких “тигров” обыкновенно скрывается нечто совершенно противоположное – например, непримечательная и жалкая душонка обрюзгшего старого лавочника, торгующего свечами и мукой, почти всегда чванливого, бесчувственного и скаредного. Если уж вас угораздило наткнуться на такого – бросайтесь опрометью прочь, подоткнув юбки, и молитесь никогда впредь не повстречать его на жизненном пути. А теперь я расскажу вам, как соорудить превосходную прическу в модном стиле ампир-нуа, имея лишь два пенса, медную вешалку, восемнадцать шпилек, каминные щипцы и…» Ладно, дальше неважно. Не понимаю, Чабб.
– Чего вы не понимаете, мисс Прайс? – благодушно осведомился он из кресла.
– Эта мисс Саварин… Я уже давно читаю ее рубрику, она всегда казалась мне мудрой и рассудительной дамой. А уж какие десерты она стряпает!.. Но я впервые вижу ее в такой ярости. Она так и разит ядом! Хотела бы я знать, что ее разозлило?
Лэйд хотел было промолчать, но обнаружил в груди легкое жжение. Так бывает, если в спешке проглотить чересчур горячий кусок пирога. Или если внутри тела ворочается обожженная, сплошь в рубцах, душа. Надо охладить ее, выплеснуть лишний жар… Лэйд широко открыл рот и обнаружил, что его тело, конвульсивно подергиваясь, издает странные скрипящие звуки.
Сэнди подняла от газеты встревоженное лицо.
– Что с вами, Чабб? Вы… вы рычите?
– Нет, – простонал Лэйд, чувствуя, что эти сотрясения одолевают его все сильнее, грозя совершенно выйти из-под контроля, но зная, что он совершенно ничего не может с этим поделать. – Господь с вами, мисс Прайс… Я… Я смеюсь!
/декабрь 2023 – январь 2024/