Братья Боссьер мгновенно переглянулись, хоть и делали вид, будто ни слова не понимают по-английски.

– Non.

– Impossible[115].

Рука Ледбитера привычно, точно птица в гнездо, скользнула в бороду.

– Не много ли вы себе позволяете, Лайвстоун? Знаете, вы и раньше не были светочем вежливости, но в последнее время ваши манеры, отточенные в обществе пьянчужек и барышников, становятся немного раздражающими. Не пора ли вам самому убраться в ту зловонную нору, из которой вы выползли?

Лэйд не без злорадства отметил, что если Ледбитер всякий раз будет теребить свою бороду, ко-гда пребывает в замешательстве, то скоро останется с голым подбородком. Не поможет даже патентованный бальзам индийских махараджей для роста волос по два шиллинга унция, состоящий из равных долей скипидара и дегтя.

– Убирайтесь, – повторил он холодно, обводя стол пристальным взглядом. Это был взгляд не добродушного увальня Чабба из Хукахука, это был взгляд Бангорского Тигра, старого хищника с выкрошившимися, но все еще мощными зубами. – Послушайте добрый совет человека, который обретается на этих берегах уже без малого четверть века. Берите свои никчемные амулеты, свой гонор, свои чудо-приборы, свои гарпуны, свои надежды – и выметайтесь отсюда к черту, что бы вам ни было обещано. Чертов запах!.. За ту четверть часа, что я торчу здесь, я уже и сам, кажется, успел провонять им до самых сапог…

– О каком запахе вы говорите, мистер Тигр?

– О том, который я почувствовал еще от двери! – буркнул Лэйд. – О запахе самонадеянных дилетантов, принявших Его дары и считающих, что в силах использовать их против Него же. Ну же! Убирайтесь! И постарайтесь забыть, что видели друг друга прежде! Вернитесь к вашему никчемному ремеслу, заклинайте демонов – или чем еще вы там себя развлекали – и молитесь, чтобы Он рано или поздно смилостивился над вами, даровав свободу или, по крайней мере, быструю смерть. Иначе…

Воган немного раздраженно приподняла острую, как нож, бровь.

– «Он»? О ком это вы все толкуете? Кто – «Он»?

Кресло Ледбитера недовольно скрипнуло, когда он, состроив гримасу, откинулся на спинку.

– Кажется, я знаю, о чем говорит наш милейший бакалейщик. Видите ли, мисс Воган, мышление лавочников устроено на своеобразный манер. Они склонны проявлять фантазию лишь там, где требуется сочинять рекламации для сапожной мази, за пределами же этой области мыслят примитивно и плоско. Мы с вами знаем, что Новый Бангор – это пласт реальности, который неподвластен обычным законам бытия, мы учимся его правилам и мироустройству, хоть каждый и по-своему… Но мистер Лайвстоун устроен иначе. Несмотря на все те полосы, которыми украшен его и без того неважный костюм, в глубине души он – торгаш, чье мировоззрение похоже на дремучее мировоззрение полли, – Ледбитер кивнул в сторону таращащего глаза Дадди. – В каждом непонятном явлении им мерещится чудовище, как дикарям мерещатся жуткие твари при каждом ударе грома или жуткие божества, стоит только упасть затмению. Персонализация страхов, только и всего. Наш дорогой мистер Лайвстоун считает, что остров – это не просто обособленный кусочек мироздания, а огромное древнее чудовище под именем… Левиафан, кажется?

Голова Блондло дернулась на плечах, отчего его чудной шлем издал легкий металлический гул.

– Как вы сказали? Левиафан? Так вы китобой, мистер Лайвстоун?

Воган фыркнула, не дав Лэйду ответить.

– Не чудите, Блондло! – Она небрежно поправила свой пышный воротник. – Будь мистер Тигр китобоем, едва ли бы мы смогли усидеть здесь: от этой публики смердит, как от помойки. Кроме того, всем известно, что китобои безумны. Они не видят разницы между прошлым четвергом и жареной картошкой!

– С китобоями сложно найти общий язык, – согласился Лэйд, – они… Я полагаю, что их разум именно потому и превратился в груду осколков, что коснулся истинной природы Нового Бангора. Точнее, в нем на мгновенье отразилась тень существа, обитающего в его недрах. Его величества Левиафана, владетеля времени и материи. А еще – безумного владыки, неутомимого ученого и верховного палача. Нет, я не китобой. Я владелец бакалейной лавки в Хукахука. И потому говорю вам: уходите прочь. Выметайтесь! Ну! Я не знаю, зачем хозяину этого дома вздумалось собирать под своей крышей подобную компанию, но слишком хорошо знаю, чем это может закончиться.

– Чем? – живо спросила мисс Воган.

Ледбитер хлопнул себя по лбу. Даже это у него вышло легко и изящно.

– Ну конечно же. Мне стоило догадаться, что старина Чабб вытащит из-за пазухи своего пропахшего маслом пиджака еще одну ветхую легенду Нового Бангора. Такую же дешевую и никчемную, как прочий ассортимент его лавки. Клуб «Альбион»!

– «Альбион»?

Ледбитер поморщился.

– Одна из старых полузабытых легенд острова, все еще имеющая хождение среди малообразованной публики. Будто бы много лет тому назад несколько чудаков, в большинстве своем авантюристов и неудачников, собрали подобие тайного общества – отчего-то им вздумалось именовать его клубом – с целью докопаться до главных тайн острова. В сущности, это не более чем притча о Вавилонской башне в лохмотьях из полинезийских суеверий, щедро приправленная замшелым англиканским догматизмом. В процессе своих изысканий они будто прогневали какие-то могущественные силы и все до единого погибли страшной смертью.

Темные глаза Воган загорелись приглушенным желтоватым светом, точно пара газовых фонарей в темном переулке.

– Какая интересная легенда!

Ледбитер скривился в ответ.

– Жалкая и никчемная мистификация, не заслуживающая вашего интереса. В свое время я сделал попытку проверить ее подлинность и, конечно, убедился в том, что все это вымысел: ни клуба с таким названием, ни людей, упомянутых его членами, в Новом Бангоре никогда не существовало. Но старые лавочники имеют склонность коллекционировать слухи с тем же упоением, с которым мыши собирают окаменевшие сырные крошки. Ничего удивительного в том, что мистер Лайвстоун верит в «Альбион», мало того – пытается запугать им и нас. Это вполне в его манере.

Лэйд бросил тоскливый взгляд в сторону зарешеченного окна.

Там, снаружи, быстро сгущались сумерки, темные и влажные, как это обыкновенно бывает в тропиках. Если в Миддлдэке с наступлением вечера обычно воцарялась суматоха, сюда, в Редруф, сумерки приходили в обрамлении тишины и спокойствия, точно благовоспитанный путник, облаченный в чопорный и строгий наряд.

По дороге не катились, чихая на каждом шагу, изношенные локомобили. Под окнами не шлялись, сталкиваясь, беспутные автоматоны, позабывшие хозяйские приказы. По улицам не сновала грязная ребятня, оглушительно свистящая и кидающая на спор камешки по уличным фонарям. Не горланили песен поднабравшиеся студенты, тянущиеся из пивных, и портовые рабочие, впервые за день промочившие глотку…

«Вот почему некоторые перебираются в Редруф, – решил Лэйд. – Здесь всегда спокойно и тихо. Верно, здесь будет спокойно и тихо даже за минуту до того, как чертов остров, устав мозолить глаза мирозданию, окончательно нырнет в черный океан нематериального, унося за собой жалких, дергающихся, цепляющихся за его панцирь существ. Здешний воздух чист, в нем нет ни ядовитых испарений Коппертауна, отдающих медью и серой, ни тягучего морского духа Клифа, ни тысяч беспокойных базарных ароматов Миддлдэка».

Несмотря на это, окно в гостиной было закрыто. Не просто притворено, но основательно захлопнуто, не оставляя ни единой щели, да еще и защелкнуто на два шпингалета. «Вот отчего здесь царит духота, – рассеянно подумал Лэйд. – Хозяин просто не любит сквозняков, а может, боится, что проникшие внутрь москиты засидят его изящную мебель и роскошный стол…»

А может, погодные службы острова обещали ночью холодную бору[116]? В последние дни погода на острове установилась необычайно прохладная для этого времени года. Неудивительно, что многие носы приникли к барометрам, жадно ища в движении их стрелок хоть какое-то объяснение…

Плевать.

Он не собирался задерживаться в этой компании, и спертый воздух в чужой гостиной – последнее, что заботит Лэйда Лайвстоуна этим вечером. Но вот запах в нем… Этот чертов сводящий с ума запах, которого они не ощущают. Гибельный, опасный, тревожный.

– Мне безразлично, верите вы в «Альбион» или нет, – сухо произнес он. – Мое дело – предупредить. Каждый из вас источает определенный аромат. И я говорю не про запах табака, духов или пота. Вы еще не обвыклись толком здесь, не провели столько лет, сколько я, от вас до сих пор еще пахнет внешним миром. Это запах чужака, который возбуждает Его обоняние, привлекая к вам внимание. Поодиночке это не столь страшно. Левиафан – рассеянный владыка, на некоторые свои игрушки он может не обращать внимания годами. Но все вместе… Когда в одной точке оказывается сразу несколько гостей, это нарушает привычное для острова течение вещей, искажает его гравитационные центры. Щекочет Его жабры. Видит Бог, семеро умников за одним столом – это уже слишком много. Не знаю, какая сила свела вас воедино, но…

Ледбитер фыркнул.

– Уверен, что знаете. Потому что эта же сила притащила сюда и вас!

Его ухоженная рука скользнула в карман пиджака, легко, как грациозная юркая ласка в нору. «Возможно, за каким-нибудь амулетом», – рассеянно подумал Лэйд. Орден Золотой Зари охотно использовал в своей работе оккультные талисманы и прочие штучки, зачастую самого разного свойства, но обычно разительно отличающиеся от его собственных, самодельных и неказистых на вид. Едва ли он выудит из кармана горсть окровавленных птичьих перьев или ракушку с выцарапанным на ней гербом Танивхе, Отца Холодных Глубин, или…

Рука Ледбитера положила на стол нечто совсем иное. Бумажный прямоугольник с несколькими строками текста, но не типографскими, а тщательно выписанными каллиграфическим почерком.

Визитная карточка. Если ты обитаешь и ведешь дела в Хукахука, что расположен в самой середке жовиального и беспокойного Миддлдэка, пропахшего краской, пивом, лошадиным навозом и горячей пылью, в скором времени ты легко будешь считать визиткой даже обрывок блокнотного листа с наспех нацарапанным именем – такого родадокументы имеют вполне законное хождение в здешних краях.

Но это была настоящая визитка, насколько мог судить Лэйд. Превосходная рисовая бумага, золотое тиснение, первосортная тушь… Маленькое произведение искусства, которое не хочется даже мусолить в кармане и которое впору повесить на стену в гостиной, точно какую-нибудь премилую миниатюру Вестье или Кросса.

Ледбитер крутанул ее в пальцах без всякого пиетета, даже небрежно, как опытный шулер – засаленную старую карту.

– Вот та сила, которая свела нас воедино, – спокойно обронил он, поднося ее к глазам. Ему не требовалось щуриться, чтобы разглядеть текст, но он, играя на публику, поколебался несколько секунд ради красивой паузы. – Любопытная штучка, а? На одной стороне у нее написано «Жон Энри Герни. “Герни-банк”, Норвич, Англия, представительство в Новом Бангоре». А на другой…

Сопротивляться было бесполезно.

– Не утруждайте свои глаза, Ледбитер, – буркнул Лэйд. – Если они потускнеют, у вас, чего доброго, уменьшится почитательниц среди благообразных старых дев. На другой написано… кхм… «Досточтимый сэр. Не имею чести быть лично с вами знакомым, однако, безмерно уважая вас как несомненного специалиста по разного рода таинственным и зловещим делам, молю вас прибыть ко мне в пятницу, двенадцатого апреля тысяча восемьсот девяносто пятого года, так как есть подозрения, что моя жизнь находится в опасности. Мой адрес – Уоллес-стрит, сто сорок. Редруф. Новый Бангор. Семь часов вечера. Умоляю, не оставьте меня в беде».

Ледбитер желчно усмехнулся, пряча карточку.

– Прекрасная память для вашего возраста, Лайвстоун. Укрепляете ее, еженощно подсчитывая запасы зубного порошка и пикулей?

– Иногда я подсчитываю идиотов, – проворчал в ответ Лэйд, – но это куда более хлопотное занятие. Кстати, вы забыли упомянуть, что эта визитная карточка была обернута в пятифунтовую банкноту – свидетельство того, что человек, пославший ее, вполне серьезно воспринимает грозящую ему угрозу. Ну, или же он – отчаявшийся мот-неврастеник, склонный разбрасываться деньгами почем зря.

– Значит, вы…

– Да, – холодно подтвердил Лэйд, – представьте себе, получил ровно такую же с сегодняшней утренней почтой. Что ж, ситуация делается все яснее, но не сказать чтобы проще. Значит, каждый из вас получил подобное приглашение? Превосходно. Кто-нибудь из присутствующих прежде имел дело с этим мистером Герни? Водил знакомство, быть может? Выполнял для него какую-нибудь работу?

Ледбитер отрицательно покачал головой.

– Нет. Никогда.

– Хорошо. Мисс Воган?

Женщина в черном бархатном платье усмехнулась, отчего Лэйд безотчетно дернулся. Эта женщина, воображающая себя повелительницей демонов, не обладала великой силой, однако от каждой ее хищной усмешки у него в душе словно образовывалась свежая кровоточащая рана. Должно быть, природный магнетизм или…

– У меня хватает клиентов из числа банкиров и дельцов, – заметила она. – Хорошая публика. В их несгораемых шкафах вперемешку с облигациями и векселями зачастую спрятано больше скелетов, чем в ином некрополе, а это всегда отличная наживка для демона. Но этот… Герни. Уверена, что никогда прежде не имела с ним дела.

– Мистер Блондло?

Ученый, последние две минуты пристально разглядывавший поверхность стола перед собой, вяло отряхнул руки от невидимой пыли.

– Иногда я позволяю некоторым людям… финансировать мои исследования. Добровольные пожертвования, так сказать, в обмен на которые я оказываю… некоторые услуги. Но я почти уверен, что никогда не слышал этого имени. И уж точно не бывал в этом доме.

– Мсье Боссьер?

Оба брата, смерив Лэйда презрительным взглядом, синхронно покачали головами.

– Четверг… Э-э-э… Дадди?

Старик-полли заморгал, силясь понять, отчего все эти господа уставились на него и какого ответа ждут.

– He aha[117], мистра?

– Вы знаете человека по имени Жон Эрни Герни? Работали на него?

– Никак не знаю, мистра. Я и в Редруфе-то прежде не был никогда. Боязно как-то.

– Но вы тоже получили визитку?

– Хе аха, мистра?

– Визитка! Карточка! – Лэйду пришлось потрясти перед носом у него прямоугольным куском картона, лишь после этого в мутных глазах зажглось некоторое понимание.

– Ах, это… На рынке сунули. Я и прочитать-то не мог, грамоты не знаю, но бумажка при ней хрустящая была, вроде б настоящая… Я купил себе новые башмаки, пять фунтов табаку и три бушеля сушеного гороха…

– Прелестно, – констатировала Воган, наградив старика одной из своих плотоядных улыбок. – Итак, какой-то толстосум, не знакомый ни одному из присутствующих, по какой-то причине вознамерился собрать сразу семерых человек, сведущих в тайных делах Нового Бангора. Не одного, не двух – семерых! Это или отчаянная дерзость, или…

– Или просто отчаянье, – произнес кто-то из-за спины Лэйда.

* * *

Лэйд резко повернул голову в сторону двери. Он совсем забыл о предательском характере толстых ковров в хороших гостиных и превосходно смазанных дверей. Половицы не удосужились предупредить его своим скрипом, дверные петли даже не взвизгнули.

Вот он – минус богатых домов Редруфа. Опасность может подобраться к тебе вплотную, а ты и знать о ней не будешь…

Жон Энри Герни ничуть не походил на тех представителей банкирского племени, которые были известны Лэйду: субтильных, с бесцветными, вечно улыбающимися лицами, хлипких и бледнокожих, как недоваренные креветки. Он был высок ростом – полные шесть футов[118] вплоть до последнего дюйма, – крепок в кости и хорошо сложен. Широкоплечее тело венчала массивная голова с высоким лбом, мощным, как орлиный клюв, носом и внимательными глазами. Мистер Герни не носил ни усов, ни бороды, одни лишь короткие бакенбарды, может потому выглядел моложе положенного ему природой возраста – лет на пятьдесят или около того.

Незнакомое лицо, машинально определил Лэйд. Кем бы ни был этот человек, он никогда не появлялся в «Бакалейных товарах Лайвстоуна и Торпа», чтобы купить банку консервированных корнишонов или несколько унций фисташек. Да и не мог бы там появиться ни при каких условиях. Господа из Редруфа, если и оказывают честь Миддлдэку своим посещением, передвигаются исключительно в новеньких лакированных локомобилях. Остановись такой напротив его лавки, бедняге Саливану пришлось бы сдерживать целую ораву визжащей местной ребятни…

Нет, вспомнил он секундой позже. Саливану уже никогда не пугать уличных мальчишек, корча свирепые рожи, точно заправский бобби, и тайком угощая их орехами. Не салютовать Лэйду своей знаменитой дубинкой, проходя мимо его лавки и держа ее на манер тамбурмажорского жезла[119]. Не пользоваться гостеприимством Хейвуд-Треста, с улыбкой слушая разглагольствования болтливых самодовольных стариков вроде него…

Саливана разорвала в клочья безумная восковая кукла, оживленная брауни. И хоть он сам был куклой, созданной Его волей, не из воска, но из мяса и костей, ему уже никогда не появиться, печатая шаг, в Хукахука. Некоторые куклы требуются в представление всего на одно-единственное действие…

– Прежде всего, позвольте мне принести извинения за это спешное приглашение, которое я был вынужден разослать. – Герни с достоинством склонил голову, волосы на которой были почти всплошную испятнаны сединой, но не грязно-серой, как у самого Лэйда, а куда более благородного, почти платинового, оттенка. – Я не имею удовольствия быть лично знакомым ни с кем из вас, потому, полагаю, мое приглашение произвело некоторый переполох, но в силу срочности дела я не мог терять времени.

– Ваше гостеприимство обойдется вам в кругленькую сумму, – пробормотал Лэйд, с неудовольствием ощущая, что говорит голосом не Бангорского Тигра, но старика Чабба, въедливого и дотошного бакалейщика. – Не знаю, что за мероприятие вы задумали, но спустили по меньшей мере тридцать пять фунтов на одни только пригласительные билеты.

– Тридцать пять? – Герни мягко улыбнулся. – На самом деле куда больше. Я разослал много приглашений. Но лишь вы семеро посчитали возможным явиться, услышав мой крик о помощи. И это уже добрый знак.

«Похож на птицу, – подумал Лэйд, наблюдая за тем, как хозяин дома, тяжело заложив руки за спину, делает шаг к столу. – Но не на суетливую разбойницу-чайку, ищущую поживы в мусорных кучах на пристани, где изредка мелькнет тусклая рыбья чешуя. И не на праздную яркоокрашенную султанку, готовую день-деньской драть глотку на берегах тропических озер. И уж точно не на бестолкового воробья с замашками лондонского кокни, суетящегося в пыли ради крошек. Скорее, что-то орлиное. Горделивый, сильный, знающий себе цену хищник…»

– Вы ведь мистер Лайвстоун с Хейвуд-стрит? – Герни еще раз склонил тяжелую седую голову. – Присаживайтесь, места здесь хватит всем.

Только тогда Лэйд вспомнил, что все еще стоит.

Дьявол. У него была тысяча возможностей выскользнуть из комнаты. Чутье Тигра с самого начала твердило ему о том, что здесь лучше не задерживаться. Самоуверенные дилетанты, мнящие себя учеными, философами и демонологами, прямо-таки напрашиваются на неприятности, притягивая к себе внимание – Его внимание. И этот запах, этот скверный запах, которым пропиталась вся гостиная насквозь…

Он мог бы бежать, не удостоив их даже прощанием, – однако остался. «Не потому, что в этом была необходимость, – с горечью подумал Лэйд. – Я просто позволил тщеславному лавочнику на минуту возобладать над мудрым тигром: очень уж хотелось щелкнуть этих зарвавшихся профанов по носу…»

И вот пожалуйста. Сам пойман врасплох. Застигнут на месте преступления. Остается лишь бегство – трусливое поспешное бегство с полной потерей лица…

Лэйд медленно сел за круглый стол – между испуганно таращившимся Дадди и самим Герни. Степенно, как полагается почтенному лавочнику, будто так и задумывал изначально. Новый Бангор видел много чудес, противоречащих законам бытия и здравому смыслу, но бегущего тигра он не увидит. Никогда.

Хозяин дома откашлялся.

– Меня зовут Жон Эрни Герни. И я никогда не считал себя мнительным или суеверным человеком. Сам род моих занятий не позволяет мне возлагать ответственность за происходящее на невидимых существ и непознанные силы. Я могу не моргнув глазом посмотреть в разбитое зеркало, водрузить на стол пару ботинок или пройти под лестницей. Я имею дело с цифрами, а это очень дисциплинирует дух, избавляя от душевных терзаний и суеты…

– Значит, вы позвали нас, чтобы получить прогноз по облигациям? – Губы Воган разошлись в уже знакомой Лэйду плотоядной усмешке. – Вынуждена вас разочаровать. Демоны, которые мне подчинены, терпеть не могут цифры и мало что смыслят в банковской работе. Возможно, вам стоило пригласить дюжину местных шаманов? Они бы воскурили здесь свои смердящие костры и принялись бы танцевать вокруг этого замечательного стола, труся несвежей рыбой и погремушками. Ох и славное было бы зрелище!

Ледбитер бросил в сторону Воган раздраженный взгляд, ничуть не смягченный небесной голубизной его глаз.

– Мисс Воган!.. Давайте помнить о том, что мистер Герни любезно пригласил нас в свой дом, мало того – заплатил нам щедрый задаток. Не станем же уподобляться лавочникам из Миддлдэка, которые способны днями напролет грызться друг с другом в окружении грязных мешков, искренне считая это проявлением незаурядного остроумия. Прошу вас, мистер Герни, продолжайте.

«Стол, – подумал Лэйд, – вот что спасло твою седую бороду в этот раз, приятель. Огромный круглый стол, который нас разделяет, мешая мне взять твою бороденку в руку и проверить, насколько крепко она держится на своем месте…»

Мистер Герни кисло улыбнулся: видно, и в самом деле представил себе нечто подобное. Ораву полинезийских дикарей посреди его великолепно отделанной гостиной в центре респектабельного Редруфа.

– Я не суеверен, – медленно обронил он, – и не религиозен. До некоторых пор я вообще полагал себя убежденным апологетом Ницше и Фейербаха, отвергающих наличие во вселенной какой бы то ни было упорядоченной силы, которую следует признать божеством. Однако… – Он облизнул не по-старчески полнокровные губы. – Возможно, некоторые события последнего времени пошатнули мою веру в материалистичность окружающего нас мира. А некоторые слушки, которые я и прежде ловил в темных подворотнях Нового Бангора, не вполне лишены оснований.

– В этом городе есть много вещей, которые укрыты от невооруженного взгляда, – провозгласил с важным видом Блондло, сверкнув на мистера Герни линзами, – и только излучение определенного рода способно их обнаружить.

Мистер Герни усмехнулся, почти апатично, но взгляд его остался твердым.

– Да, я всегда считал себя материалистом до мозга костей. Месяц назад мы с приятелями ужинали – ничего особенного, всего лишь небольшая холостяцкая пирушка на дюжину персон. Был Эрсиваль из «Вестпака», Симмонс из «Национального австралийского», Илли Мэддисон из «АСБ», кто-то еще… Выпили за дам, за интерналии[120], за моряков Ее Величества, отчего-то вдруг за жимолость, снова за дам… Помню, Эрсиваль провозгласил отчаянно забавный каламбур, и мы все смеялись до слез. Потом Питерс – он представитель мистера Ллойда на наших берегах – полчаса кряду убеждал нас заключить торговое соглашение с «Олдриджем и Крамби»: необычайно целеустремленная биржевая компания с превосходной репутацией, рано или поздно она подомнет под себя рынок ценных бумаг, твердил он, а мы… После третьей порции портвейна разговор как-то сам собой коснулся мистики. – Мистер Герни потер мощные, как у боцмана, запястья, прикрытые превосходно накрахмаленными манжетами. – Неожиданно выяснилось, что многие из нашего сословия испытывают тягу к суевериям разного толка. Мэддисон в начале каждого финансового квартала вслух поминает кроликов[121], Эрсиваль никогда не открывает в помещении зонт и все в таком духе. Признаю, я безжалостно высмеял их всех. Называл суеверными старухами, погрязшими в мракобесии, которых вот-вот раздавит неумолимо приближающийся поезд грохочущего двадцатого века… Черт, даже вспоминать стыдно. Портвейн всех нас толкает на глупости, самый коварный из напитков. В конце концов я во всеуслышание заявил, что готов уплатить сто фунтов стерлингов любому человеку, который докажет мне существование потусторонних сил. Мои приятели в пику мне ответили тем же. Уже спустя четверть часа на столе лежало по меньшей мере полторы тысячи фунтов. Недурная касса даже по меркам того круга, в котором я привык работать.

Лэйд мысленно присвистнул.

Полторы тысячи!

Досадно, что мистеру Герни не пришло в голову пригласить сюда заодно с прочими старика Макензи, хозяина «Глупой Утки». Того хватил бы удар на месте. Макензи тоже был первым в Хукахука любителем заключать пари, но самый крупный его выигрыш в Хейвуд-Тресте на памяти Лэйда заключался в паре английских булавок, потертом фартинге и носовом платке…

Мистер Герни тяжело вздохнул, не глядя ни на кого из присутствующих. Его взгляд скользил по полированной поверхности стола, как по замерзшей поверхности идеально круглого пруда.

– Знал бы я тогда… – пробормотал он, будто бы сам себе. – Знал бы я, что неделю спустя буду собственноручно рассылать приглашения людям, которых прежде мнил мошенниками и аферистами, готовыми дурачить головы свихнувшимся на почве мистики простакам…

– Если бы я был в силах, я бы запретил всем театрам в Новом Бангоре играть увертюры[122], – пробормотал Лэйд вслух. – Возможно, это сделало бы билет на два пенса дешевле, кроме того сэкономило бы многим из нас порядочно времени. Пора бы уже наконец переходить к сути! Но раз уж вы сами вспомнили о приглашениях… Для человека, по вашему собственному признанию, не интересующегося мистикой, вы сумели собрать чертовски странную компанию у себя в гостиной. Вы знаете не только наши имена и адреса, но и то, какого рода услуги мы предоставляем. Откуда, хотел бы я знать? Не думаю, чтобы кто-то из присутствующих давал объявление в газету!

Мистер Герни вяло улыбнулся.

– Я знаю, вы имеете дело с непростыми силами, мистер Лайвстоун, но поверьте мне, деньги – тоже могучая сила. Не так давно я нанял восемь частных детективов, пятерых профессиональных журналистов и полдюжины отставных полисменов. И это обошлось мне недешево. Кроме того, пришлось подкупить еще множество клерков, делопроизводителей, архивариусов, страховых агентов… Всю неделю эти люди рыли носами землю, добывая для меня информацию. Засекреченные формуляры, полицейские протоколы столетней давности, отчеты, лежащие в бог весть каких шкафах, испещренные каракулями клочки бумаги, полнящиеся слухами… В конце концов мои трудолюбивые птички собрали изрядную кучу плодов, из которой я отобрал самые… перспективные. Вы – лучшие в своем роде. Именно поэтому я не прошу вас предоставить рекомендации, как обычно поступаю, принимая кого-то на работу: считайте, они уже у вас есть.

«Прекрасно, – подумал Лэйд, с трудом удерживая на лице сосредоточенную гримасу, – я удостоился чести быть приглашенным в этот кружок неудачников только потому, что какая-то из ищеек Герни пронюхала о существовании Бангорского Тигра. Уцепила какой-нибудь грязный слушок из числа тех, что тысячами курсируют в подворотнях и портовых трактирах. Но если этот толстокожий увалень в самом деле думает, что сможет нанять меня, будто кебмена, едва лишь щелкнув лакированным бумажником, его ждет неприятный сюрприз. Я не стану с ним работать, что бы он ни предлагал. Тигры не работают в стае. Кроме того…»

Лэйд нахмурился, только сейчас поняв, что именно настораживает его в этом деле.

Человеческий рассудок может быть сколь угодно сложно устроен, однако он плохо подготовлен для встречи с немыслимым. В него попросту не заложены достаточные расчетные нагрузки. Едва лишь он сталкивается с тем, что не способен переварить, как его устои рушатся, точно подточенные термитами подпорки. Лэйду приходилось видеть таких людей – людей, столкнувшихся со страшной изнанкой острова. Смущенных, испуганных, сбитых с толку, обезумевших. Среди них были люди недюжинной выдержки и выдающегося хладнокровия. Отважные моряки, столкнувшиеся с существами, словно сошедшими с безумных картин Босха. Самоуверенные грабители, обнаружившие, что грязные подворотни Скрэпси отныне принадлежат не только им одним. Дерзкие ученые, которых безоглядные исследования завели в страшную и пугающую бездну…

Многие из них появлялись на пороге «Бакалейных товаров Лайвстоуна и Торпа», моля спасти их жизнь и рассудок. Многим из них он помогал – обычно как советчик или дипломат, но порой приходилось запускать руку в ящик письменного стола, где он держал тяжелую артиллерию. Почти всегда такие люди были до смерти напуганы или, по крайней мере, чертовски смущены. А этот…

«Чересчур спокоен и собран», – подумал Лэйд. Даже сейчас он выглядит так, словно держит речь перед собранием банковских клерков, разве что не помахивает тросточкой. И уже это чертовски странно. Если Левиафан в самом деле зацепил его, и не вскользь, а так, что заставил эту акулу выкладывать ассигнации, нанимая без разбору всякий сведущий в потусторонних делах сброд, сейчас на лице у мистера Герни должен иметь место серьезный нервный тик, а не легкомысленная усмешка.

Вот уж точно – выдающееся самообладание…

Ледбитер деликатно коснулся предплечья хозяина дома своими ухоженными пальцами.

– Все в порядке, мистер Герни, – произнес он доверительным тоном, легко переходя от роли самодовольного оккультиста к роли седобородого викария, – какие бы обстоятельства ни угрожали вам, вы сделали правильный выбор, доверившись нам. Не могу поручиться за всех здесь присутствующих – среди нашего брата тоже встречаются нечистоплотные джентльмены, воображающие себя бог весть кем и готовые рядиться в звериные шкуры, – но в одном вы можете быть уверены: мы на вашей стороне и готовы оказать любую посильную помощь.

Мистер Герни кивнул. Кивал он тоже по-орлиному, с достоинством, большая голова неторопливо шевельнулась вверх-вниз, будто бы намечая мощным тяжелым клювом траекторию удара.

– Помощь… – пробормотал он с горечью, полируя пальцем столешницу, которая совершенно в этом не нуждалась. – Месяц назад я бы посмеялся над этой помощью, как охотно смеялся над представителями вашего ремесла. Но сейчас… Видит Бог, сейчас мне меньше всего хочется смеяться.

– Положитесь на нас, – мягко произнес Ледбитер с такой кротостью в голосе, что Лэйд едване фыркнул, – расскажите, что вас гложет, и оставьте нам нашу работу.

Банкир тяжело откинулся на спинку стула. Лицо его сделалось еще более сосредоточенным, будто он только сейчас по-настоящему решился.

– Хорошо. Отдаю себя на вашу волю, джентльмены… и леди. Расскажу все, что знаю.

* * *

– Дело в этом пари?.. – бесцеремонно спросила Воган. В отличие от Ледбитера, она поглядывала на мистера Герни без особого пиетета, пожалуй даже пренебрежительно. Но блеск в ее темных глазах определенно не был наигран. Неважно, кем она себя считала – ведьмой или повелительницей демонов, – она прежде всего была женщиной, а значит, подвержена любопытству.

Мистер Герни покачал головой.

– Нет. Пари здесь ни при чем. Я вспомнил о нем к случаю, чтобы показать, сколь трезвых убеждений придерживался мой разум до недавнего времени. Я настолько не верил в мрачные сказки, которые несут обезумевшие бедняги, причастившиеся проклятой рыбой, что готов был поставить немалую сумму на кон. Но тут… Позвольте, я начну сначала. Это было… Шестого марта, в среду. С самого утра я чувствовал себя неважно. За меня вновь взялся мой старый недруг артрит, а это сущий мучитель, если приходится провести весь день на жестких кабинетных стульях, кроме того отчаянно капризничал желудок. Единственное верное средство от артрита – это ромовый компресс на березовых почках, Ортимер мастер его делать. Ортимер – этой мой камердинер. Он знает меня с тех пор, как я был мальчишкой, как знает наперечет и все мои болячки. Я имею в виду – знал. – Герни на секунду прикрыл глаза. – Господи, как тяжело это рассказывать… Итак, в среду я вернулся из банка сразу после обеда – ужасная ломота в костях мешала мне сосредоточиться. Вернулся пешком: банковские локомобили, конечно, превосходные экипажи, но я боялся, что мой желудок не выдержит тряски. Уже по дороге домой я заметил нечто странное.

– Что?

– Воздух вокруг моего дома. В нем словно было что-то разлито. Такое, знаете, ощущение, будто… будто…

– Запах гортензии? – резко спросила Воган. – Только чуть более солоноватый?

Герни покачал головой.

– Нет, я бы сказал… Воздух словно сделался чуть более жидким, чем обычно, и немного горчил на языке. Я не обратил на это внимания, списал все на Коппертаун. Сами знаете, иногда тамошние цеха выбрасывают из себя такую дрянь, которая может добраться даже до Редруфа. А, вот еще что странно. Я заметил, что все бродячие коты на улице при виде меня цепенели и почему-то спешили убраться прочь. Это было чудно, но тогда я не придал этому внимания, очень уж спешил домой. Я еще не знал, что именно дома меня и поджидают настоящие сюрпризы…

– Дальше, – холодно приказал Лэйд, прежде чем Воган успела что-то сказать. – Что вы заметили?

Мистер Герни поежился. Так, словно ощутил порыв холодного ветра, забравшегося в теплую гостиную через закрытое наглухо окно.

– Были и другие знаки… Непонятные, причудливые, тревожные. Некоторые из них бросались в глаза, другие я обнаруживал лишь случайно. Так, вся медь в доме потускнела и покрылась патиной – а ведь медь была гордостью Ортимера, он драил ее без устали и обыкновенно не терпел и пятнышка! Когда я взял чистый фужер, чтобы выпить немного шерри – успокоить желудок, – внутри оказался тонкий налет зеленоватой плесени. Ровно такая же плесень была на столовом серебре и фарфоре. А еще…

– Да?

– Стекла. – Мистер Герни сосредоточенно сплел пальцы, ни на кого не глядя. – Они словно покрылись инеем, хотя на улице стояла теплая пригожая погода, семьдесят семь градусов[123].

– Ага, – глубокомысленно заметил Ледбитер, прищурившись, – продолжайте.

Блондло несколько раз лихорадочно переключил что-то в своем шлеме, заставив линзы негромко загудеть.

– Ах, как досадно, что меня там не было, – пробормотал он, – было бы любопытно взглянуть на них. Замерить показатель Ангстрема…

– Это все ерунда. – Голос мистера Герни стал сухим, будто ему было сложно говорить. – В самом доме тоже что-то переменилось. Все металлические предметы ощутимо потеплели, будто какой-то негодник незадолго до моего прихода прикладывал к ним каминными щипцами кусок угля. Дверные ручки, петли, даже крючки в прихожей – все было таким горячим, что я едва не обжег палец, прикоснувшись к подставке для газет. Это уже было чудно. Я спросил Ортимера, уж не мерещится ли мне это, но он заверил меня, что наблюдает то же самое. Он подал мне обед – была половина пятого, – но я не смог съесть его, несмотря на то, что испытывал волчий голод. Мясо казалось мне пропитанным горечью, овощи – склизкими, с неестественным вкусом. Я просидел над тарелкой битый час, потом сдался и отослал обратно на кухню. Вся еда в доме точно утратила свой вкус. Головка отличного стилтоновского сыра, которая ждала меня на десерт, ощутимо пованивала водорослями, а турецкий кофе, который Ортимер великолепно готовит, отдавал дегтем. Вы, должно быть, знаете, в Редруфе мягкий климат, его не терзают ветра, поднимающиеся из моря, властвующие в Клифе и Лонг-Джоне, но в тот вечер мне показалось, что сквозняки, забирающиеся в окно, по-змеиному шипят. Я приказал Ортимеру наглухо запереть все окна в доме.

– Это все? – быстро спросил Ледбитер.

– Нет. Пытаясь уверить себя, что все это – следствие переутомления, я устроился на софе после обеда, решив почитать: чтение обыкновенно расслабляюще на меня воздействует. Я взял первую попавшуюся книгу – это был «Лунный камень» Уилки Коллинза – и читал с самого начала около получаса. Но не успел я дойти до того места, где мистер Мертуэт рассказывает гостям об индийских браминах, как ощутил легкую дурноту вроде той, что одолевает, если прокатиться на старом локомобиле по ухабистой дороге. Я попытался вернуться к чтению и с ужасом обнаружил, что буквы разбрелись по странице. Они выпустили ножки и превратились в крохотных чернильных тварей вроде хищных амеб, жадно пожирающих друг друга прямо у меня на глазах. Вскрикнув от отвращения, я уронил книгу, а когда подобрал ее…

– Они исчезли, – Ледбитер кивнул, будто услышал нечто само собой разумеющееся, – я так и думал.

Мистер Герни криво усмехнулся.

– Если бы только это. Книга, которую я читал и которую поднял с пола, оказалась не «Лунным камнем», а сборником стихов Мэй Синклер – притом что я обычно на дух не переношу подобную литературу и, конечно, не держу ее в библиотеке.

– Немного настораживает, – неохотно признал Лэйд.

Странные знаки. Некоторые из них были ему знакомы, но все вместе и в таком сочетании… Он ощущал недоумение – словно выслеживающий добычу тигр, обнаруживший на земле вместо привычных ему следов немыслимое переплетение отпечатков лап.

– Пожалуй, что так, – согласился мистер Герни. – В банковском деле есть поговорка: когда количество странностей вокруг тебя делается больше трех, заказывай аудиторскую проверку. Вообразив у себя мозговую горячку, я выпил хорошую порцию джина – он почему-то разил хлебной плесенью, – закутался в плед и вознамерился отдаться во власть сна или хотя бы немного подремать. Хороший сон здорово прочищает голову, я же в последние дни работал очень тяжело и, видимо, не заметил приближающегося переутомления. Но мне так и не суждено было закрыть глаза. В сумерках мне сделалось еще хуже. Тени, которые предметы отбрасывали на пол и на стены, стали жить своей жизнью, сплетаясь в жуткие узоры. Отблески луны казались неестественного цвета, будто бы царапающими глаза, а потом…

Мистер Герни замолчал. Его руки, лежавшие на столешнице, затрепетали – по сильным пальцам разлилась дрожь.

– Тогда я и услышал это вой. Мой Бог, как оно завыло! Не вздумайте спрашивать, кто это был, я сам не знаю. А ведь я охотился на многих хищников в этих широтах и уж точно никогда не считал себя мягкотелым. Но этот крик… Что-то дьявольское, жуткое, смертельно голодное. Мою душу словно выворачивали наизнанку, все естество наполнилось жгучим ужасом. Это был не волк, не койот, ни одна другая тварь, созданная Господом. Я вдруг ощутил, что она не просто воет, она чует меня. Она желала искромсать меня, усеяв окровавленным тряпьем всю улицу. Она жаждала дробить своими тупыми зубами мои кости, высасывая костный мозг. Она… – Горло мистера Герни издало скрежещущий звук вроде того, что издает раковина, затягивая остатки воды. – Ортимер, услышав мой крик, бросился в кабинет и нашел меня в отчаянном состоянии. Я скорчился под столом, рыдая, как дитя, и пытаясь расцарапать себе лицо. Мой бедный Ортимер… Он готов был грудью встать на пути у любой опасности, которая могла бы мне угрожать. Услышав про воющую тварь, он не медлил ни минуты. Распахнул несгораемый шкаф, взял карабин, который я там держал, – это был «Снайдер-Энфилд» старого образца, порядком потрепанный, но с мощным боем, я держал его против грабителей – и отправился наружу. «Все в порядке, милорд, – сказал он мне, – это одичавший пес там, снаружи. Я прикончу его или отпугну». Мне надо было задержать его, но я не нашел в себе сил. Он вышел.

За круглым столом воцарилась тишина. Рассказчик сжимал и разжимал кулаки, ни на кого не глядя. Никто из гостей не решался заговорить первым. Даже братья Боссьер, сами похожие на оголодавших волков, скалящихся во все стороны сразу, подавленно опустили головы, будто бы внезапно оробев. Наконец мистер Герни заговорил вновь.

– Я слышал выстрел. Два выстрела, с интервалом в несколько секунд: должно быть, Ортимер успел перезарядить карабин. А потом… – По его гладко выбритому лицу прошла судорога. – Крик. Господь свидетель, в жизни не слышал такого отчаянного крика. С бедняги будто заживо сдирали кожу. Я попытался вскочить, вспомнив, что в сейфе у меня был револьвер, но тут со мной сделалось нечто вроде удара – я рухнул как подкошенный и лишился чувств. Должно быть, не выдержали нервы…

– Когда, вы говорите, это было? – внезапно спросил Ледбитер.

– Среда, шестое марта. Неделю назад.

– Месяц фармути по древнему коптскому календарю, – пробормотал Ледбитер, пытаясь выстроить из пальцев какую-то хитрую фигуру, похожую на чрезмерно усложненную мудру, – так я и думал. Канун одного старого праздника, про который мне доводилось слышать… В долине Нила он назывался Явм Алтаери Альмайтатти – День мертвых птиц… Впрочем… Виноват, продолжайте.

Мистер Герни продолжил, причем с каждой следующей фразой его голос казался все более и более приглушенным.

– Когда я пришел в себя, было уже раннее утро. Я вышел из дома на негнущихся ногах, трясясь точно столетний старик. И нашел его там. Ортимера. Он лежал в семи или восьми футах от двери, распростертый на земле, неподалеку от него валялось разряженное ружье. Он был… Господи, я до сих пор пытаюсь изгнать из памяти эту картину. Обе руки переломаны, голова смята страшным ударом и почти оторвана от тела. Зияющие раны на лице и груди… На него словно обрушился гнев разъяренного льва или полудюжины полинезийцев с их страшными боевыми палицами.

– Я вижу, у вас есть аппарат. – Лэйд кивнул в сторону новенького «Рикстелефона», стоящего в углу. – Вы ее вызвали?

– Полицию? Ну разумеется.

– Я говорю не про полицию, – спокойно произнес Лэйд, – и вы это знаете.

В воздухе словно разлили флакон отчаянно горькой полынной настойки. Братья Боссьер заворчали, Воган поморщилась, Ледбитер и Блондло сделали вид, что разглядывают закрытое окно, за которым клубились сумерки. Если кто и сохранил полную невозмутимость, так это Дадди. Высоко приподнимая выгоревшие на солнце брови, он обводил собравшихся недоуменным взглядом, пытаясь понять, отчего все они внезапно скисли. Святая душа, бедный наивный старый дикарь…

– Нет, – сухо и отрывисто произнес мистер Герни. – Вы, конечно, имеете в виду Канцер. Нашу любимую и обожаемую Канцелярию. Благодарю покорно! Если мне чего и не хватало, так чтоб это крысиное воинство сновало вокруг моего дома, вынюхивая и пробуя на зуб все, что попадется им на глаза.

Лэйд покачал головой.

– Напрасно. Мало кто любит Канцелярию, но она знает свое дело. А ваше, кажется, из разряда весьма недобрых. Впрочем, плевать. Я не собираюсь читать вам нотации, мистер Герни. Значит, полиция была здесь?

Мистер Герни апатично кивнул.

– Конечно. И если эта страшная новость до сих пор не появилась в «Серебряном Рупоре», то только лишь потому, что я щедро за это заплатил – и полицейским, и газетчикам. Если не ошибаюсь, это обошлось мне в восемь фунтов. Еще столько же я заплатил коронеру, чтобы из его протокола исчезли некоторые детали, которые могли бы возбудить у коронерского суда[124] недобрый интерес к моей персоне и моему дому.

– Были основания? – деловито осведомился Блондло, поджимая губы.

– Да. Были. Губы и глазницы Ортимера были покрыты каким-то темным налетом, будто их натерли сажей. Уши не то оторваны, не то откушены. И руки… В левой руке бедняга Ортимер держал винтовочный патрон – третий по счету, который так и не успел вставить в ствол. В правой… В правой он держал это.

* * *

Мистер Герни протянул руку и уронил на круглый стол какой-то небольшой округлый предмет. Несмотря на то, что его ладонь находилась в каких-нибудь двух-трех дюймах от стола, этот предмет, соприкоснувшись с сухой и превосходно отполированной древесиной, издал на удивление глубокий звук. И зловещий.

Круг тяжелого желтого металла, мгновенно определил Лэйд, как и все, машинально придвинувшийся к столу, чтобы разглядеть детали. Идеально ровный, немного потертый, весом что-то около ста гран[125], с выгравированным изображением джентльмена средних лет. Джентльмен отличался благородным прямым носом римского патриция, к которому прилагался пухлый подбородок чревоугодника, но впечатление в целом производил благоприятное. Без сомнения, знакомый силуэт. Это же…

– Соверен! – воскликнул Лэйд, забывшись на миг. – Черт меня раздери, если это не соверен короля Георга Третьего! Симпатичная штучка. И весьма редкая. Их не чеканят уже лет пятьдесят[126]. Откуда бы вашему слуге взять такой?

– Ума не приложу. Я никогда не платил жалования Ортимеру архаичными монетами. Я всегда выписывал чек. И я очень сомневаюсь, что он держал эту монету при себе с тем, чтобы выхватить в час смертельной опасности. Нет, это не его монета. Вероятно, он или поднял ее незадолго перед тем, как его атаковали, или…

– Или она была вложена убийцей ему в ладонь, – закончил за него Ледбитер. – Да, я тоже об этом подумал. Позвольте-ка…

Он первым протянул руку к монете, с такой осторожностью, будто она была смочена нитроглицерином или смертельным полинезийским ядом. Длинные пальцы Ледбитера аккуратно перевернули ее, и Лэйду показалось, что в этот миг по лицу оккультиста промелькнула короткая тень, словно он коснулся чего-то очень-очень холодного, от чего хотелось отдернуть руку.

– У этой монеты интересный реверс, – пробормотал Ледбитер, впившись в нее взглядом.

– Я заметил, – сухо отозвался мистер Герни. – Изучал эту монету всю неделю – смею заметить, более пристально, чем инспектора из Скотленд-Ярда изучают улики из дела о фальшивомонетчиках. Взгляните сами. На реверсе у георгианского соверена положено быть Святому Георгию, пронзающему копьем змея. Однако если вы присмотритесь, то обнаружите отличия…

Лэйду не требовались мощные линзы Блондло, чтобы понять, о чем он говорит.

Человек, держащий лавку в Хукахука, обречен перещупать за свою жизнь миллионы самых разных монет. Лэйд знал, что может установить достоинство монеты даже в полной темноте, просто ощупав ее пальцами, мало того – узнать фальшивку по одному только звону, с которым та соприкасается с прилавком. Он хорошо помнил многие монеты наизусть – от тех, что имели законное хождение, ссыпаясь в кассу Сэнди мелодичным водопадом, до экзотических и редких, способных привести в восторг самого Фредерика Уильяма Мэддена[127]. Иногда Левиафан, будто забавляясь, подбрасывал ему что-нибудь странное: пенни короля Давида, старые серебряные гроуты и прочие отчеканенные в металле осколки истории. Но эта…

Вещица выглядела странной на особый манер.

– У коня всего три ноги, – медленно произнес Лэйд, – а Святой Георгий будто сошел со страниц книги мистера Майн Рида. У него же нет головы! В руках нет копья, а сами руки ужасно длинные и когтистые…

– И символы! – бесцеремонно вставил Блондло, тоже пристально изучавший монету. – Посмотрите на все эти выцарапанные символы! Некоторые мне знакомы, это алхимические обозначения амальгамы и висмута, сопряженные с символом разложения, которому покровительствует созвездие Козерога. Кроме того, я вижу трискелион, три различных креста и… Кажется, что-то на сикхском. Похоже на абракадабру, но…

– Любопытная находка. – Воган поколебалась, будто раздумывала, не попробовать ли соверен своим острым зубом, но здравомыслие возобладало. – Что-нибудь еще?

– Что-нибудь еще, – тяжело обронил мистер Герни, глядя на монету с явственным отвращением на лице. – Согласно утвержденному золотому стандарту, золотой соверен должен весить сто тринадцать гран. И, представьте себе, ровно столько он и весил – я собственноручно взвешивал его на точнейших лабораторных весах. Вот только…

– Что?

– Только если это взвешивание происходило в первой половине дня. Стоит солнцу миновать полуденную отметку, как он начинал весить сто тридцать шесть. Или ровно сто, если дело происходило в нечетный день недели.

– Невозможно! – вырвалось у Блондло.

Мистер Герни невесело рассмеялся.

– О, я вас уверяю, что эта монета – кладезь невозможностей! У меня нет полного комплекта лабораторного оборудования, но некоторые ее странные свойства мне удалось обнаружить. Верите или нет, она три часа пролежала в растворе азотной кислоты, но не повредилась ни малейшим образом. Как известно, золото плавится при температуре две тысячи градусов по Фаренгейту[128]. Я раскалил тигель до двух с половиной, но она даже не оплавилась. Есть у нее и другие забавные свойства, которые могут показаться невинными, но способны свести с ума ученого-физика, однако я не хочу о них рассуждать. Я хочу знать, что это такое, что погубило моего бедного Ортимера и, наконец, что грозит мне самому.

Некоторое время они все молча смотрели на злосчастную монету. Точно ожидая, что та поднимется в воздух и начнет сама собой вращаться над столом, точно миниатюрная роуботэмская[129] модель плоской Земли.

– В деловых кругах Нового Бангора меня прозвали Молуккский Орел, – негромко произнес мистер Герни, – в честь большой, сильной и отважной птицы. Но птицы не способны лететь в кромешной темноте, им нужен если не свет, то хотя бы ориентиры. Я должен знать, с какой силой я столкнулся, чего она от меня хочет и что я могу ей противопоставить. Вот почему вы семеро здесь и вот почему получили задаток. Тот из вас, который сможет мне что-то рассказать, прямо здесь, на месте, получит чек на триста фунтов. Итак, прошу. Можете соблюдать любую очередность, которая вам удобна, или тянуть жребий, мне все равно. Мне нужна правда. И я вырву ее из твердой скорлупы, даже если мне придется воспользоваться помощью самого Дьявола!

– Возможно, вам придется свести с ним знакомство скорее, чем вы думаете.

* * *

– Что вы имеете в виду, мисс Воган?

– Эта монета. – Она легко подняла со стола невзрачный золотой кругляш. – Я узнала ее. Эти символы… Они не алхимической природы, хоть и похожи. Я уже видела их – в трудах Жона Котты, хоть и в другом порядке. Вы, конечно, про него не слышали. Он жил в семнадцатом веке. Беспокойный врач из Ковентри, одержимый идеей о существовании злых духов и ведьм. Невежа и глупец, как и все из его окружения, однако небезуспешный: он составил объемный труд «Испытания колдовства», в котором перечислил многие признаки того, что человек практикует запретные ремесла и имеет связь с Князем Лжи. Под конец жизни обезумел, зарезал кухонным ножом жену и детей, отсек себе язык и пальцы, после чего кончил жизнь в Бедламе. Но труд получился исключительно хорошим. Кажется, я знаю, откуда взялась эта монета.

– Откуда? – резко спросил мистер Герни. – Не скрывайте от меня ничего!

Женщина прикоснулась пальцем к соверену, сдвинув его на дюйм или два в сторону, сделавшись похожей при этом на кошку, задумчиво играющую с блестящей безделушкой и размышляющую, не сбросить ли ее на пол.

– Это не просто соверен. Это Sunakō upahāra. – Воган произнесла это словно напевно, на неизвестном Лэйду языке, и сам этот язык показался ему зловещим, как хруст кости под топором мясника. – Проклятый дар. Задаток, который демон дает смертному, вступая с ним в связь. Интересно, кто бы это мог быть… Конь без одной ноги, безголовый всадник… Вероятно, Шамхазай. Его еще зовут Самаазай или Семиаз. Это демон. Злокозненная и хитрая тварь, бывшая некогда ангелом, но отринувшая свет Господень, чтобы без помех вкушать ту пищу, которая более приятна ее естеству. Да, определенно. Я узнаю почерк и… – бледные крылья ее носа раздулись, вбирая в себя неведомый Лэйду аромат, – запах.

Мистер Герни отчетливо скрипнул зубами.

– Демон? Вы это всерьез?

Она кивнула, не озаботившись даже придержать рассыпавшиеся по плечам смоляные локоны.

– Шамхазай никогда не приступает сразу к трапезе. Он находит удовольствие в том, чтобы изводить свою жертву, подтаскивая на невидимом поводке к той пропасти, что таится в нашем сознании и которую мы не в силах заполнить никакими логическими доводами. Это его стиль, мистер Герни, стиль Шамхазая. Он будет убивать всех близких вам людей – каждый из них рано или поздно будет настигнут невидимой тварью, голодной, как тысяча волков. Не помогут ни ружья, ни каменные стены, ни даже чертов дредноут, если вы сможете затащить его к себе в гостиную. Монета – его метка, его дар. Рано или поздно, покончив со всеми, кто вам близок, он доберется и до вас. А тогда…

Мистер Герни дернулся. Видно, истошный крик камердинера не развеялся в воздухе, как это бывает со всеми обычными звуками, а до сих пор звучал где-то в воспоминаниях. И, верно, его звучание причиняло ему изрядные мучения.

– Раз вы знаете, что это такое, значит, должны и знать средства против него?

Воган кивнула.

– Средства есть. Шамхазай не из тех демонов, с которыми я хотела бы связываться, он деспотичен, жесток и, кроме того, неуступчив. Мне понадобится… – Она закатила глаза. – Черный козел не старше трех лет от роду. Пять унций рутения. Восемь крупных изумрудов. Моток красной шерстяной нитки и…

– Вздор, – Ледбитер скривился так, словно ему в рот засыпали хинного порошка. – Демоны, владыки, черные козлы… Мисс Воган привыкла иметь дело с недалекими провинциалами, начитавшимися Вильгельмины Фицкларенс[130] и видящими мистику во всем, что устроено сложнее чайника. Послушайте меня, никакого демона тут нет и в помине. Это самая обыкновенная мыслеформа, сделавшаяся спрульпой.

– Кем? Что?

– Несколько лет тому назад Теософское общество выпустило научную работу «Мыслеформы – данные ясновидческого мышления» за моим авторством. В ней содержалось более шестидесяти основных типов мыслеформ. Начиная от тех, что рождены безотчетными желаниями – стремлением к знанию, плотским вожделением, – до тех, которые образуют собой более сложные конструкты – убийственной ненавистью или животным бешенством. Большинство мыслеформ представляют собой продукт, подверженный скорому распаду, это всего лишь сгустки психической энергии. Но иногда… – Ледбитер задумчиво потер подбородок. – Если переживание чересчур сильно или вступает в цепную реакцию с затаенными раздражителями, на свет может появиться спрульпа. Это сущность, высеченная из пласта психической энергии при помощи резца из неутоленных желаний, потаенных страхов и пережитых эмоций. Это даже не существо, но…

Мистер Герни стиснул зубы. Так сильно, что, окажись между ними пуля, уже лопнула бы, точно вишневая косточка.

– Выражайтесь яснее! – с раздражением бросил он. – Ортимера убили мои собственные мысли, обретшие форму? Вы это хотите сказать?

Ледбитер осторожно кивнул, позволив своим музыкальным пальцам исполнять невидимую фугу на клавишах воображаемого рояля.

– В некотором роде. Я отчетливо ощущаю эманации, свидетельствующие о том, что спрульпа была здесь. Ситуация, бесспорно, серьезна, но совсем не так безнадежна, как может показаться. Есть специальные практики, к разработке которых я был некоторым образом причастен, есть духовные тренировки и…

– Idiotie! – каркнул один из братьев Боссьер, грубое лицо которого выражало лишь предельную степень отвращения.

– N’importe quel crétin comprendra qu’il s’agit d’une l'addanc! – яростно выдохнул второй.

Мистер Герни не без опаски покосился в их стороны.

– Что они говорят?

– Аванк, – любезно перевел Блондло, сверкая линзами. – Они говорят, что все это кромешная идиотия и ничего больше. Любому кретину должно быть понятно, что вашего человека погубил аванк[131].

– Что это за чертовщина?

Братья принялись говорить по очереди. Голоса у них были перхающие, лающие, созданные, казалось, для оглушительных охотничьих кличей, но не для размеренной речи, оттого сидящие за столом то и дело вздрагивали.

– Vingt litres d’eau fraîche de rivière!

– Bonne corde goudronnée!

– Strychnine – baril!

– Vieille vache!

– Un canon de douze livres et trente mètres de barbelés[132]!

Блондло старательно переводил, время от времени брезгливо морщась: инструментарий братьев Боссьер мог похвастать разнообразием, но не изяществом. Две бочки смолы, бочка тухлого жира, двадцать фунтов каленых гвоздей, свора голодных собак на двадцать голов, четыре ружья – это выглядело как приготовления к ожесточенному абордажному бою против всего французского флота под Трафальгаром.

– Они берутся разделаться с аванком, – закончил он, вымученно улыбаясь. – И стоить это будет триста сорок шесть фунтов, не считая издержек и материалов. Они дают гарантию, что чудовище будет мертво и… Черт, довольно уже! Сил уже нет слушать этот вздор!

Мистер Герни, на протяжении нескольких минут вынужденный машинально кивать, взглянул в его сторону с некоторым интересом:

– Вы, значит, не разделяете этих взглядов, профессор Блондло? Вы не думаете, что это аванк?

– Аванк! – Блондло презрительно фыркнул, отчего забрызгал слюной свои драгоценные линзы и вынужден был вновь тщательно протирать их салфеткой. – Каких только воображаемых чудовищ не способен наплодить человеческий разум, слепо бродящий в потемках незнания, лишенный крепкого подспорья в виде науки! Эти двое – разбойники, только и способные орудовать своими гарпунами, они будут рады раздеть вас до нитки. Впрочем, иные теории, выдвинутые здесь, так же смехотворны. Я имею в виду демонов мисс Воган и мыслеформы господина Ледбитера. Нет, нет и нет! Совершенно нелепо! Я успел изучить вашу ауру в N-лучах, господин Герни, так что ответ мне совершенно очевиден. Это странглеты.

– Кто-о-о?

– Объекты материальной природы, состоящие из неизученного типа кварков, – легко пояснил Блондло. – Они накапливаются в пространстве под воздействием излучения разного рода и обычно неустойчивы, но иногда, в нарушение принципа Паули, выведенного для идентичных фермионов, способны аккумулировать вокруг себя разнообразные частицы на самых различных энергетических уровнях, формируя макроскопические кварковые ядра. Их гравитация, в свою очередь, может самым непредсказуемым образом воздействовать на ткань пространства, подчиняя себе гипероны и заставляя занимать более высокие энергетические уровни…

Мистер Герни застонал, словно его одолевала мигрень.

– Как по мне, лучше бы это был гигантский крокодил, – пробормотал он. – Ваша теория ничем не лучше прочих. Но у нас, кажется, в запасе еще два варианта. Мистер… Четверг Ноябрь Кристиан…

– Четверг Октябрь Кристиан Второй, – быстро закивал старик-полли, – но мне привычнее Дадди, так меня все на острове зовут. Дадди, сэр.

– Дадди. Конечно. Что вы думаете на этот счет?

Он некоторое время недоуменно хлопал глазами – верно, пытался сообразить, чего от него ждут, и потратил добрую минуту, чтобы собраться с мыслями.

– Это уж все понятно, мистра. Nga mea kino[133]! По всему видать, вы прогневали Фиро, повелителя темных лесов. Видно, нарушили табу, что вам было установлено вождем, или небрежность какую совершили… Tino kino[134], мистра! Тут нужен ноа. Много-много ноа.

– Что такое «ноа»?

Полли беспомощно пошевелил в воздухе узловатыми пальцами, будто пытаясь нащупать подходящее понятие в скудном запасе известных ему британских слов.

– Ритуал, – Лэйд пришел ему на помощь, устав наблюдать за его тщетными муками, – наш приятель Дадди говорит о ритуале очищения, принятом среди полинезийцев.

– Аэ! – воскликнул Дадди. – Аэ, мистра! Ноа! Я проведу ноа над вами. Мы сделаем это в текущей воде, там сила злых духов слабеет. На рассвете нового дня.

– И что вам для этого будет нужно? – осведомился мистер Герни, пристально его разглядывая. – Рубины? Бочонок пороха? Заправленный паровоз на полном ходу? Может, коронационная ложка Якова Первого[135]?..

Старик поспешно закачал головой, хоть едва ли уловил сарказм.

– Kaore he meamotuhake[136], мистра! Три дюжины яиц, которые хорошенько полежали на солнце. Килдеркин[137] меда, разведенного с касторовым маслом и чернилами высшей пробы.

– Мед? Чернила? Черт, да к чему вам?

– Ноа. Мы смажем вас этой смесью, мистра. Потом я буду окунать вас в воду, читать молитвы, и отцы-духи проявят к вам милость. И лучше бы яйца полежали на солнце подольше. Чем хуже запах, тем больше милость. Потом я остригу вам волосы, смажу голову медом и касторовым маслом, и мы будем петь очищающие песни, пока солнце не скроется за океаном…

– Великолепно, – пробормотал мистер Герни, глядя на безмятежно улыбающегося полли с явственным отвращением. – И вы уверены, что это действенный способ избавиться от проклятья? Это поможет?

– Аэ, мистра! Еще как поможет!

– Вы не похожи на шамана, мистер… Дадди. Не могу сказать, что я сведущ по этой части, но мне приходилось видеть полинезийских шаманов – они черны от татуировок, приплясывают на ходу, курят трубки через нос, плюются…

– Я не шаман. – Дадди покачал дочерна загоревшей головой, похожей на передержанный в печи хлеб. – Я тиати. По-вашему это будет…

– Судья, – поспешно вставил Лэйд, – он сказал, что он судья. Вероятно, речь идет о посредничестве между миром духов и миром людей. Я и сам не очень-то силен в полинезийских верованиях. Но идея мне нравится. Думаю, даже смогу посодействовать ритуалу: у меня в лавке есть хорошие запасы касторового масла и чернил, могу уступить со значительной скидкой, так что…

Мистер Герни раздраженно махнул рукой.

– Довольно об этом. А что вы сами скажете?

– Я?

– Не хотите ничего добавить к сказанному вашими коллегами? Черт, я бы уже ничему не удивился. Демоны, мыслеформы, неправильные кварки… Крокодилы, чернила, духи… Я уже выслушал несколько версий, каждая из них по-своему любопытна. Возможно, вы облагодетельствуете меня еще одной, не менее интересной?

– Нет. – Лэйд невозмутимо сложил руки на груди. – Это не входит в мои планы.

Молуккский Орел взглянул на Лэйда исподлобья. Ни дать ни взять большая хищная птица, узревшая не в меру наглую белку, беспечно выбравшуюся погреться на ветку.

– Я думал, вы…

– Бангорский Тигр? Мастер оккультных делишек? Посредник между царством чопорного британского здравомыслия и темными божками этого острова? Все верно. Я выполняю эту работу – в те времена, когда не занят в лавке, взвешивая чай и упаковывая маргарин. Один из ваших гостей, мистер Ледбитер, не устает напоминать мне, что я лавочник, отчаянно надеясь уязвить меня этим. И знаете что? Я готов тысячу раз с этим согласиться. Прожив на острове четверть века, немудрено не вжиться в свой маскировочный покров. Знаете, что говорят про лавочников в Миддлдэке?

– Нет.

– Мы – недалекий и прижимистый народ. А еще у нас есть чувство собственного достоинства, которое многие принимают за чванливость. Мы не любим выставлять себя на посмешище.

* * *

Глаза мистера Герни несколько раз озадаченно моргнули.

– Позвольте…

– Представление было занятным, я сполна им насладился. – Лэйд вежливо кивнул. – Задумано изящно и исполнено не без фантазии. Но, пожалуй, хватит. Вы ведь не думаете, будто я поверю во всю эту ерунду?

– Что вы называете ерундой, мистер Лайвстоун? – холодно осведомился хозяин дома.

– Да все то, что мы услышали в этой гостиной. Преданный слуга, отчаянный крик, странная монета, зажатая в окостеневшей руке… Материал для неплохой мистерии, но не более того. Мне даже кажется, я читал что-то подобное у Мейчена[138]. Могли бы придумать что-нибудь покрепче и посвежее. Не говоря уже о том, что, будь это в самом деле так, ваш славный дом давно был бы оцеплен двойным крысиным кордоном, а полковник Уизерс-Уинтерблоссом, надо думать, уже деликатно стучал бы тросточкой в вашу дверь. Кроме того…

– Да?

Лэйд усмехнулся.

– Я ведь сразу заметил, что за публику вы здесь собрали. Здесь нет ни единого специалиста своего дела – кроме меня, разумеется. В такой компании было бы неплохо переброситься в картишки или распить бутылочку-другую, но это не профессионалы, это никчемные дилетанты, мнящие себя великими специалистами. Ради Бога! Я с первого взгляда понял, с кем идею дело, едва только зашел в эту комнату. Суфражистка, считающая себя ведьмой, в душе обиженная на весь род людской. Никчемный профессор, разочаровавшийся в науке, одержимый какими-то чудодейственными лучами и снедаемый местью. Сладкоголосый бездарь, мнящий себя великим оккультистом. Пара мясников с гарпунами… Ах да, еще знахарь-полли, который готов приносить жертвы паровой молотилке, а при виде локомобиля того и гляди хлопнется в обморок. Черт, отменная компания! Собрать такую, верно, не проще, чем флеш-рояль в покере! Бьюсь об заклад, вы разослали по меньшей мере две дюжины визиток, но ни один серьезный специалист не клюнул на такую наживку. Неудивительно, что вам удалось собрать в своей гостиной всякий сброд!

– И вас, мистер Лайвстоун. Не так ли?

– И меня, – согласился Лэйд. – Считайте, вам повезло. Последние дни я маюсь попеременно меланхолией и подагрой: чертовы весенние скачки погоды всегда скверно действуют на меня. Кроме того, Скар Торвальдсон слег с лихорадкой, а старикашка Макензи поглощен ремонтом в «Глупой Утке», так что мне даже не с кем разложить карты. В свете этого ваше приглашение показалось мне вполне приемлемым. Знаете… Я не считаю, что вы задумали это, чтобы развлечь себя. Вас в самом деле прозвали Молуккский Орел, и, верно, не за легкомысленность. Мне кажется, вы просто хотели повеселить ваших приятелей-банкиров. То-то они надорвут себе животики, слушая, как самозваные маги и прорицатели разглагольствуют о невесть каких материях и воображаемых чудовищах! Признавайтесь, вы ведь записываете все, что здесь происходит, а? В каком-нибудь шкафу у вас сидит гном-стенографист?

Ледбитер ощутимо напрягся на своем месте и сам начал оглядываться.

– Черт! Это правда? Вы сыграли с нами такую шутку?

– Там… – сдавленно произнес Блондло, вытягивая дрожащую руку по направлению к серванту, – я сразу увидел странный рисунок электромагнитного спектра, но подумал, что…

Воган внезапно рассмеялась. От ее смеха Лэйд ощутил змеящиеся между лопатками ледяные молнии – ровным счетом ничего хорошего этот смех не возвещал.

– Так это все игра, мистер Герни? Вы решили позабавиться за наш счет? Подкинуть нам фальшивку, столкнуть лбами и потешаться, наблюдая за тем, как мы грыземся? Что ж, прелестно придумано. Но, кажется, я знаю, как сделать эту игру еще более захватывающей…

Она подняла затянутую в перчатку руку, сложив пальцы так, словно собиралась осенить всех присутствующих крестным знамением. По ее бледному лицу скользнула недобрая улыбка. Почти тотчас мирно гудевшие над головой гальванические лампы замерцали, погрузив гостиную в подобие грозовой ночи, озаряемой разрядами молний, – чертовски неуютное подобие.

Лэйд отчетливо слышал, как загудело оконное стекло, а штукатурка на стенах зловеще затрещала, точно ее коснулись тысячи крошечных острых ножек. Это было жутковато – комната будто наполнялась злыми нетерпеливыми энергиями, заставляющими кисти скатерти дрожать в воздухе, а мебель в комнате – беспокойно поскрипывать, будто от легкого морозца.

Мистер Герни изумленно вскрикнул, наблюдая за тем, как на тыльных сторонах его ладоней встают дыбом, гальванизируясь, волоски. В гостиной отчетливо запахло серой, по углам побежали, источаемые невидимым пламенем, струйки извивающегося дыма.

«Неплохо, – подумал Лэйд. – Достаточно внушительно, чтоб произвести впечатление на компанию старых дев или какого-нибудь суеверного дряхлого маразматика». Эта женщина в самом деле мнила себя ведьмой, а Он был столь щедр, что наделил ее крохотной частицей своего могущества, то ли забавляясь, то ли преследуя свои, одному Ему ведомые, цели. Вполне вероятно, она способна выжать из себя десяток-другой эффектных фокусов, от которых у старого банкира сделается обморок: левитирующие салфетки, вспыхивающие в воздухе огни, откалывающаяся штукатурка… Но лучше бы до этого не доводить.

Сервант, на который указывал Блондло, заходил ходуном, точно его раскачивала целая армия лилипутов, из щелей показался дымок, дерево опасно захрустело, отделяясь от выворачиваемых петель. Наконец он с негромким яичным треском, распался на части, и сделалось видно небольшую машинку с помятым медным раструбом, внутри которой натужно вращался покрытый воском барабан. Под взглядом Воган, в глазах которой плясал черный огонь, машинка задребезжала и лопнула, прыснув в стороны мелкими металлическими потрохами.

На улице что-то тяжело громыхнуло – точно с тяжелого локомобиля небрежные грузчики прямо на мостовую швырнули несгораемый шкаф. От этого звука сам Лэйд едва не вздрогнул. Видно, всплеск магических сил Воган был столь силен, что добрался даже до улицы и учинил там некоторые разрушения. Завизжала удирающая прочь дворняга…

Мистер Герти, наблюдая за жуткими трансформациями, происходящими в его гостиной, по-рыбьи беззвучно глотал воздух, лицо его сделалось нездорового бледно-серого цвета, напоминающего необожженную глину. «Того и гляди, хватит удар», – подумалось Лэйду. Этот человек, вероятно, имел крепкую нервную систему, раз уж задержался надолго в банковском деле, к тому же заставил окружающих величать себя орлом, но есть зрелища, при виде которых даже самые стойкие делаются беспомощны и жалки.

– Довольно! Мисс Воган, довольно! – Лэйд поднял руку и щелкнул пальцами. Щелчок был негромким, но действенным – густые черные ресницы женщины задрожали, по бледному лицу прошла короткая судорога. – Нет нужды громить здесь все. Я уверен, мистер Герни уже сообразил, какие силы пытался испытать.

Мистер Герни выглядел растерянным, ошеломленным, но сумел быстро взять чувства под контроль. Ему потребовалось всего полминуты, чтобы кадык перестал дрожать, а глаза вернули себе сколько-нибудь осмысленное выражение.

– Великий Боже… – пробормотал он, дрожащими пальцами поправляя узел галстука, – никогда бы не поверил, если бы мои собственные глаза не…

– Фонограф? – Ледбитер смерил презрительным взглядом раздавленный механизм, ловко укрытый в серванте. – Остроумно. Значит, решили записать наш разговор, чтобы после посмеяться с приятелями за рюмкой вермута и хорошими сигарами?

Мистер Герни поморщился, как от зубной боли.

– Я не думал… У меня и в мыслях не было, что…

Ритмичный гул с улицы повторился. Раз, другой и третий, а потом уже он звучал без остановки, с равными, механически выверенными интервалами. Лэйду потребовалось несколько секунд, чтобы понять: этот звук доносится из прихожей. Должно быть, вспышка ярости Воган, всколыхнувшая слои Его плоти, повредила монументальные стенные часы, которые мистер Герти держал при входе, непоправимо нарушив их звучание. Звук курантов был столь мощным, точно какая-то машина забивала в землю тяжелые сваи, а на потолке дрожали чешуйки отслоившейся штукатурки. Пять, шесть, семь…

– Я не замышлял ничего дурного. – Мистеру Герни удалось побороть дрожь в пальцах и даже отчасти вернуть себе спокойный вид. – Уверяю вас, мной руководил один лишь только научный скептицизм.

Лэйд фыркнул.

– В здешних краях я бы советовал вам позабыть это выражение, оно не принесет вам добра. Значит, вообразили себя кем-то вроде Гарри Гудини? Великим разоблачителем шарлатанов?

– Возможно. Вроде того. – Мистер Герни смущенно усмехнулся, потирая пальцами переносицу. – Все вокруг без устали превозносили мое трезвое холодное здравомыслие. Ясный орлиный ум. Видимо, в какой-то миг я решил, что этим здравомыслием, как рулеткой землемера, можно измерить весь мир от начала и до конца, но позабыл, что, кроме выложенных хорошим камнем мостовых, в этом мире есть темные закоулки и липкие болота…

– И никакого нападения, конечно, не было? Этот ваш бедный Ортимер…

– Разумеется, не было. Кроме того, я не держу камердинера. А если бы и держал, его бы звали как угодно, но только не Ортимер!

Лэйд удовлетворенно кивнул. Чертовы часы в прихожей продолжали неустанно бить. Шесть, семь, восемь… Эти ритмичные удары мешали Лэйду думать, нарушая своими ровными безукоризненными интервалами спорадически устроенный ход его мысли.

– Позвольте… А монета? – Небесно-голубые глаза Ледбитера уставились на потертый золотой кругляш посреди стола. – Мы все видели эту странную монету. Или вы хотите сказать…

– Ах, монета… – пробормотал мистер Герни. – Я позаимствовал ее в кассе банка, там полно старых монет. Потребовалась лишь раскаленная игла и толика терпения, чтобы немного подправить ее реверс. А ведь вышло не так и плохо, а?

– Да, – пробормотал Ледбитер, потирая подбородок, точно боксер, заработавший увесистый хук, – весьма неплохо. Мы все попались, как записные болваны.

Лэйд послал ему усмешку. В этот раз вполне миролюбивую.

– Немудрено. Каждый из вас видел в этой монете то, что хотел увидеть. Мисс Воган – демонов, которыми они привыкла управлять, братья Боссьер – огромное монструозное чудовище из числа тех, с которыми можно справиться при помощи грубой силы, вы сами – эти ваши… штуки, с которыми вам приходилось иметь дело. Это не магия острова, это магия человеческого сознания. Нет ничего удивительного в том, что оно…

Чертовы часы продолжали бить, мешая ему сосредоточиться. Ну и отчаянный же у них бой! Как только хозяина не вышвыривает из кровати всякий раз, когда им вздумается пробить полночь? Даже мебель негромко трещит и покачивается на своих местах…

Мистер Герни и сам страдальчески скривился: видно, тоже не испытывал удовольствия от этих звуков.

– Я… приношу свои извинения, господа. Прошу считать этот случай недоразумением, а не злой шуткой. Я сполна заплачу за ваши неудобства. Скажем, по десять фунтов сверху каждому и…

«Ну конечно, – подумал Лэйд. – Проще всего привычно щелкнуть по столу бумажником. Этот Герни, судя по всему, прозорливый тип, однако он способен оценивать ситуацию лишь из своего угла, не в силах представить себе, что миром управляют куда более серьезные силы, чем законы Адама Смита…»

– Дело не в деньгах, – вздохнул он, – а в том, что вы, сами того не зная, только что взвели небольшую адскую машинку. Собрали в одной комнате сразу несколько людей, которые… на особом счету у Левиафана.

– Это… плохо?

– Левиафан не одобряет, когда его узники общаются между собой.

Ледбитер страдальчески всплеснул руками.

– Узники! Опять понеслось! Если позволите, я объясню проще. Каждый из здесь присутствующих обладает определенной… силой. И чем больше ее концентрация в одной точке, тем более серьезные гравитационные аномалии она создает.

– Старое чудовище попросту чертовски ревниво, – хладнокровно заметил Лэйд. – Болезненно подозрительное, оно не терпит, когда его узники собираются вместе, видя в этом попытку заговора против его божественной деспотии. И если уж решит покарать их…

Из прихожей донесся очередной гулкий удар, такой силы, что на миг моргнули гальванические лампочки в гостиной.

Мистер Герни страдальчески скривился.

– Бога ради, мисс Воган! Я уже принес вам свои извинения. Пожалуйста, довольно! Остановите это! Сколько вы хотите? Двадцать фунтов? Может, пятьдесят?..

Она уставилась на него через стол. Ее бледное от пудры лицо, несмотря на зловещую раскраску и остро подведенные глаза, впервые утратило свойственное ему роковое выражение, сделавшись почти что растерянным.

– Но это не я. Я думала, это Ледбитер, или мистер Тигр, или…

Черт. Лэйд ощутил себя так, точно заглянул в огромную смрадную пасть чудовища. Даже лицо потеплело, будто бы согретое его зловонным дыханием. Сколько ударов уже отмерила эта чертова штука? Восемнадцать? Двадцать? Многовато для любых курантов, даже самых настойчивых и старых…

– Это не я, – быстро сказал он, – дешевые фокусы – не по моей части. Я думал, это часы или…

– Часы? – едва не взвизгнул мистер Герни. – По-вашему, я держу в прихожей Большого Тома[139]? Это ведь кто-то из вас, верно? Довольно, я прошу вас! Хватит!

Братья Боссьер, ощерившись, судорожно оглядывались, нутром чуя опасность. Блондло растерянно крутил головой, линзы в его шлеме тревожно сверкали. Дадди обмер в своем кресле, широко раскрыв глаза.

«Черт. Черт. Черт.

Старый ты увалень, Лэйд Лайвстоун. Престарелый тигр, утративший свои охотничьи инстинкты, способный лишь доплестись до ручья, чтоб вяло похлебать воды».

Часы колотили с таким остервенением, точно намеревались разломить дом пополам. Их бой делался сильнее с каждой секундой, со стен гостиной уже срывались изящные миниатюры и кашпо, разбиваясь вдребезги об пол, а гальванические лампы прыгали с каждым ударом, отчего по стенам метались перепуганные тени – отпечатки беспомощно замерших вокруг стола человеческих фигур.

«Это не удары часов, Лэйд Лайвстоун, зарвавшийся ты никчемный лавочник.

Это шаги».

Что-то вошло в дом, пока он, увлекшись, распекал этих несчастных неудачников и самоуверенного хозяина. Что-то приближалось, мерными шагами сотрясая весь дом. Что-то большое, тяжелое и опасное. Выбравшееся на сушу, возбужденное тем же самым запахом, который он почуял, едва войдя в гостиную. Запахом самоуверенных дилетантов, решивших, что способны использовать Его силы в своих целях.

– Не стоит беспокоиться, – сквозь зубы пробормотал Ледбитер, дрожащими пальцами впившись в дергающийся у него на груди несуразный крест, точно это было скачущее насекомое. – Я уверен, что бы это ни было, мы можем…

Дверь распахнулась.

* * *

Не просто распахнулась – влетела внутрь, смятая, будто от страшного удара прущего на всех парах демонического поезда. Тот, кто стоял за ней, был чудовищно велик – Лэйд разглядел искаженный человекоподобный силуэт с непропорционально раздутой головой, мощным торсом и узловатыми лапам, – так велик, что не сразу смог протиснуться в дверной проем.

Оттого сперва в гостиную проник распространяемый гостем запах. Густой, как желе, острый и резкий, кажущийся одновременно пронзительно-свежим и при этом гнилостно-затхлым. Так может пахнуть давно заброшенная больничная палата, пол которой покрыт заскорузлыми от крови бинтами, или какой-нибудь экзотический фрукт.

Специфический запах, приятный и вместе с тем отвратительный. Тигриное чутье, хранившее в памяти тысячи запахов Нового Бангора, потратило половину секунды, чтобы распахнуть нужный ящик в каморке воспоминаний, той, где хранились все ароматы.

Это было на четвертый год его заточения в Новом Бангоре. К исходу этого трижды проклятого года Лэйд Лайвстоун, верно, представлял собой жалкое зрелище. Отощавший нервический, затравленно глядящий на море тип в грязном костюме, которого никому бы и в голову не пришло назвать тигром. В тот год он исчерпал все свои планы, как самые дерзкие, рассчитанные на удачу и случай, так и самые сложные, которые он кропотливо создавал, подобно огромному чертежу, силясь проскочить между тысячами невидимых щупалец его владетеля Левиафана. Тщетно. Все надежды разбивались вдребезги, все мечты оборачивались никчемными обломками, все замыслы терпели одно поражение за другим – точно умывающиеся кровью пехотные цепи, вынужденные бесконечно отступать, не имеющие ни времени для передышки, ни рубежа, на котором можно было бы зацепиться.

Он сломался. У него еще не было когтей, которые в будущем сослужат хорошую службу, – одни лишь алеющие кровоподтеки, опоясывающие его тело со всех сторон, тогда они еще не сделались въевшимися в шкуру тигриными полосами. Это был миг упадка, миг, когда он в полной мере ощутил беспомощность человеческого существа, вздумавшего состязаться с глыбой нематериальной протоплазмы, повелевающей пространством и временем. Клопа, бросившего вызов паровому катку. И что-то в душе, какая-то основательная и прочная ее деталь, которая принимала на себя нагрузку все четыре года, вдруг подломилась. Он послал все к черту. Купил на последние деньги бутылку дешевого бурбона в какой-то из забегаловок Клифа, выпил ее до дна в несколько глотков и отправился в путь. Раз «Мемфида», проклятая морская странница, доставляющая на остров заключенных, не собиралась являться за ним, ничего страшного. Лэйд Лайвстоун – в ту пору это имя еще казалось непривычным ему, как сшитый неумелым портным костюм, – предпримет это последнее путешествие на своих двоих.

Стояла глубокая ночь, время отлива. Океан отхлынул от пристаней, обнажив бурое, поросшее водорослями мягкое подбрюшье и усеянные моллюсками валуны. Лэйд Лайвстоун ступил на него, как на обычную землю, и пошел прочь от острова, ни разу не оглянувшись, хоть ему и казалось, что на длинном пирсе стоит, глядя ему вослед, человеческая фигура, длинная и тонкая, как часовая стрелка. Еще один морок, еще один обман дьявольского, проклятого всеми богами острова…

Он шел прочь, прямо по грудам пронзительно пахнущих водорослей, карабкался на острые валуны, не замечая порезов, шел за отступающим от суши морем, зная, что это его последняя прогулка. Через несколько часов океан вернется, грозно рокоча приливными волнами, схватит его и разотрет о камни, превратив в окровавленную ветошь, грязное тряпье, которым еще несколько дней будут забавляться лижущие мол ленивые волны в Клифе. Ну и плевать. Больше никаких фокусов, никаких иллюзий, только последняя прогулка под спелой холодной луной, прогулка в одну сторону…

Он не утонул и не был раздавлен волнами. Его не сожрало какое-нибудь рыщущее вокруг острова чудовище из свиты Танивхе. Иногда Он проявляет милость к дуракам, ищущим смерти. А может, просто привык заботиться о своих новых игрушках.

Преодолев милю или две, Лэйд, обессилев от нервного напряжения и выпитого бурбона, рухнул навзничь – и был затащен в лодку промышляющими под покровом ночи рыболовами. Этот случай подарил ему несколько хороших знакомств, а также обильный багаж воспоминаний и шрамов. Кроме того, он навек запомнил этот запах – гнилостный и в то же время свежий запах водорослей, по которым шел в ту ночь, хохоча во все горло, грозя небу кулаком и выкрикивая проклятья чертовому Левиафану…

В гостиную мистера Герни будто ворвалось море. Лэйд явственно ощутил пронзительную вонь ламинарии и саргассума, острый тонкий аромат ульвы, валонии и кладофоры. Тяжелый запах подступающего моря, тревожный и умиротворяющий одновременно. Словно в прихожей уже бушевали волны, сгоняя в угол дорогую мебель и безжалостно сдирая толстые ковры…

Но моря не было. Одна только тяжелая фигура, замершая в дверях, слишком массивная, чтобы легко проникнуть внутрь. Кряхтящая, сопящая, лязгающая металлом туша с тяжелыми, как у рака, лапами и несоразмерно большой головой, напоминающей огромный котел, возлегающий на мощном торсе.

Воган тонко вскрикнула, отшатнувшись к стене, Блондло заклекотал горлом: видно, его чудодейственные линзы разглядели то, что бессильны были узреть прочие. Даже братья Боссьер на миг будто бы сжались, сделавшись меньше размером, позабыв про свои колючки, небрежно поставленные у стены.

– Добрый вечер, джентльмены! – пророкотало существо, грузно ворочаясь в проеме. – …И леди! Отличный вечер, не правда ли? Прекрасный, прекрасный вечер!

У него был странный голос. Глухой, ухающий, дребезжащий – такой бывает у автоматонов, наделенных даром речи, имеющих вместо человеческих легких и гортани один только жестяной бочонок-резонатор. Но не беспомощный, как у многих таких антропоморфных болванчиков, которых нерадивые лавочники зачастую оставляют вместо себя на хозяйстве, а звучный и громогласный, наделенный совершенно нечеловеческими обертонами.

– К сожалению, мистер Герни, наш добрый хозяин, не соизволил послать мне персонального приглашения, как вам, вероятно пожалел пяти фунтов, но это ничего, я по своей натуре не злопамятен. Могу явиться и лично. Надеюсь, это не будет сочтено вами пренебрежением правилами хорошего тона.

Тяжелые лапы существа, заскрежетав сочленениями, впились в дверную коробку, точно гигантские каминные щипцы, дерево жалобно захрустело в их хватке. Лэйд, машинально отступая от двери, ощутил легкое головокружение. Вроде того, что бывает, если набрать в грудь чересчур много морского воздуха. Эта штука была не просто сильна, она была наделена силой, невозможной для смертного, доступной лишь тяжелым механизмам, но сама при этом механизмом не была – Лэйд отчетливо слышал ее сопение.

Дверной проем не продержался и секунды. Осколки брызнули внутрь гостиной, усеяв ковер безобразным крошевом, петли, тоскливо заскрежетав, повисли на стене.

– Уютно, – удовлетворенно пробормотало существо, неспешно заходя внутрь. – Скажите, вы сами выбирали мебель? Это «Бертрам и сын», так ведь? Очень изящно. Мне нравится.

Мистер Герни попытался что-то произнести, но в горле у него забулькало. И Лэйд мог его понять.

* * *

В высоту оно было девять футов три дюйма[140], а может, и еще больше, если бы не горбилось под весом собственной огромной шарообразной головы. Его тело, казалось, состояло из одних только лязгающих сочленений и походило на рыцарские латы короля Максимилиана, вот только стальные пластины были выгнуты на непривычный манер, кажущийся неестественным, и чересчур массивны. Словно этот грозный доспех был предназначен не для защиты от стрел или пуль, а для защиты от чего-то столь могущественного, что оно могло раздавить человека в мгновение ока, от какого-то неведомого и страшного чудовища, которое и воображать не хотелось – где-то в мозгу сами собой срабатывали предохранительные контуры, запрещающие даже думать о подобном.

Господи, сколько же весит эта штука?.. Глядя на то, как прогибается, жалобно треща, паркет гостиной, Лэйд решил, что фунтов восемьсот[141], не меньше. Неудивительно, что прихожая ходила ходуном, когда это состоящее из броневых пластин чудовище-гидроцефал забралось в дом, тяжело переставляя сегментированные ноги-колонны. Оно не было вооружено, но ему и не требовалось оружие. Тяжелые стальные лапы, которые волочились по полу вслед за ней, заканчивались клешнями с двумя противостоящими друг другу смыкающимися когтями, тупыми, не очень грозными на вид, но Лэйд хорошо помнил, как лопнула от их прикосновения дверная коробка. Для того чтобы раздавить человеческую голову, им придется приложить не большее усилие, чем самому Лэйду – чтобы разбить перепелиное яйцо, сооружая себе сэндвич с омлетом.

– Хорошая погода. – Существо, сопя и скрежеща, втянуло себя внутрь гостиной, точно не замечая пятящихся к стенам гостей. – Но к вечеру делается сыро, а сырость скверно действует на мои кости… По крайней мере, на то, что от них осталось.

Существо кивнуло им, небрежно, как кивает, входя в клуб, джентльмен средних лет и среднего же положения в обществе. Будь его голова немногим меньше, это выглядело бы даже естественно. Но она представляла собой огромную тяжелую сферу, окруженную чем-то вроде поручня и сверкающую множеством глаз. Этих глаз было куда больше, чем полагается человеку, больше, чем торчало из шлема Блондло, даже больше, чем у известных Лэйду насекомых. По сути, вся поверхность его головы была покрыта глазами – ровными рядами одинаковых круглых глазков из стекла и стали. Дюжины четыре, не меньше. «Должно быть, это самая глазастая тварь в мире», – подумал Лэйд, ощущая желание заполнить хоть какими-то мыслями ту ледяную впадину, которая стремительно расширялась где-то на дне сознания, втягивая в себя тускло мерцающие крохи рассудка.

Тяжелая броня гостя была почти всплошную покрыта коркой из гниющих водорослей, такой плотной и толстой, что образовывала на его стальном гудящем панцире второй слой брони самых разных оттенков зеленого – от мягкого, почти приятного глазу шартреза до бледно-болотного аспарагуса.

Вот чем мгновенно пропахла гостиная мистера Герни, едва только оказалась снесена дверь: тяжелым запахом разлагающихся водорослей. Таким пронзительным и острым, что делалось не по себе. «Это существо выбралось из моря, – отстраненно подумал Лэйд. – Какой-то голос заставил его подняться из мрачных глубин, готовых раздавить самого ловкого ныряльщика за жемчугом, пересечь невидимым половину города и заявиться в гости к мистеру Герни, в теплую компанию из зазванных им в гости джентльменов и дамы. Ах черт, а ведь что-то знакомое есть в этой штуке, что-то уже виденное…»

– Я слышал, в хороших кругах не принято наносить визит с пустыми руками, – прогудело существо. Доковыляв до центра гостиной, оно замерло там, стоя между столом и дверью, огромная груда металла, покрытая гниющим зеленым покровом. – Я бы не хотел выглядеть невежливым гостем. Вот, держите.

Одна из его лап со скрежетом поднялась, протягивая что-то мистеру Герни. Что-то округлое, похоже не то на футбольный мяч, который от долгой игры потерял форму, не то на местную разновидность тыквы, из которой умельцы-полли делают превосходные фляги. Мистер Герни покорно подставил руки, принимая дар. Тот шлепнулся в его ладони с неприятным влажным звуком, который обычно издает падающий на землю перезревший плод. И секундой позже покатился по полу, когда мистер Герти, испуганно вскрикнув, отшвырнул его прочь.

«Это голова, – понял Лэйд, пытаясь оторвать взгляд от предмета, катящегося по полу. – Голова мажордома, или привратника, или кем он здесь был. Оторванная от тела, смятая, с наполовину содранным скальпом и выпученными в немом ужасе глазами».

– Не очень-то вы вежливы, – укоризненно пробормотало существо. – Могли бы отдать таксидермисту, чтобы он набил ее ватой и опилками, вышло бы прелестное пресс-папье, которое можно было бы держать на рабочем столе, вспоминая близкого вам человека. Но, видно, правду говорят, будто сердце банкира твердо как камень.

Мистер Герни пробормотал что-то нечленораздельное. Он был бледен и сам производил впечатление не очень-то хорошо изготовленного чучела, что усугублялось его безжизненной позой. «Сейчас мы все такие, – подумал Лэйд, силясь вернуть собственному обмякшему телу хоть какую-то чувствительность. – Наверно, похожи на восковых обитателей домишки на Флит-стрит, выбравшихся из своей темницы[142] да так и застывших посреди мостовой с восходом солнца».

Воган что-то беззвучно бормотала, беспомощно выставив перед собой руки в перчатках. Блондло вжался в кресло, уставившись на пришельца через свои мощные чудодейственные линзы, и выглядел так, будто разглядывал в микроскоп первочастицу всего сущего, испытывая одновременно блаженное восхищение и смертельный ужас. Даже братья Боссьер как будто бы съежились, враз утеряв свой злой волчий задор, глаза их из презрительных сделались бледно-желтыми, как разбавленное оливковое масло, пустыми, руки сжались в кулаки, даже не попытавшись схватиться за гарпуны. И Лэйд охотно мог их понять.

«Huri[143], – подумал он, ощущая, как воздух в гостиной быстро делается зловонным, как в худшем из рыбных притонов Скрэпси, – эта штука весит немногим меньше парового экипажа и двигается так, словно способна пройти небрежным шагом прямиком сквозь каменную стену. Выйти против такой с архаичной пикой в руках – затейливая форма самоубийства и ничего больше. Такую толщу закаленной гадфилдовской стали не пробить даже пулей. – По крайней мере, Лэйд не рискнул бы бросить этой штуке вызов, даже будь у него в руке револьвер системы Томаса, ныне уютно лежавший в письменном столе в трех милях от него. – Возможно, здесь был бы бессилен даже взвод вооруженных винтовками “красномундирщиков”[144]. Черт, скорее здесь пригодилась бы десятидюймовка с “Циклопа”[145]…»

Закованный в сталь великан тяжело остановился посреди гостиной, переминаясь с ноги на ногу, усеивая пол вокруг себя грудами водорослей и заставляя паркет опасливо поскрипывать. В его движениях не было грациозности, он шагал под стать автоматонам с их несовершенными конечностями и грубыми шарнирными суставами, тяжело и неуклюже. Неудивительно, при таком-то весе!

Лэйд ощутил касание надежды, похожее на легкое прикосновение теплого женского пальца к загривку. Пожалуй, шанс есть. Если сейчас скользнуть вдоль стены, огибая его справа…

– На вашем месте я бы не стал этого делать, мистер Лайвстоун. Взгляните правде в глаза: вы не в лучшей форме. Кроме того, мое тело способно двигаться куда быстрее, чем это можно предположить по его габаритам. Я раскрою́ вам голову прежде, чем вы выскочите прочь.

– Я и не собирался, – пробормотал Лэйд, надеясь, что нехорошую сухость во рту удастся хоть немного сгладить нарочитой бодростью тона. – Просто вспоминал ту заковыристую фигуру из хайланд-флинга[146], которая мне вечно не удается, думал немного попрактиковаться…

Закованный в сталь великан сдержанно качнул огромной головой, будто подтверждая, что оценил шутку.

– Прекрасно. Бодрый, жизнерадостный тон – это именно то, что мне нужно. Надеюсь, остальные гости также будут следовать вашему примеру. Пожалуйста, не пытайтесь выскочить, не кричите, не совершайте опрометчивых действий, а равно не нарушайте прочим образом общественного спокойствия. Иначе, на правах заседателя, мне придется привести вас к порядку путем чтения нотаций и отрывания ваших конечностей. Я давно обнаружил, что два этих метода, будучи соединены вместе, дают превосходные результаты.