Жизнь текла, облака текли, кровь текла в моих хрупких жилах, тень текла по её прекрасной щеке.

А сверху наблюдал Бог. Но Его я, увы, не видел.

Звали её, вы не поверите ни за что, – Мария.

– Можно Маша, – сказала она, когда мы с ней встретились в первый раз.

Было это давно, восемнадцать лет назад, даже больше.

Я успел за эти годы состариться, а она, вы не поверите снова, не постарела за это время ни на секунду.

Кажется, было лето. Кажется, я был пьян. Да, я был точно пьян, потому что она сказала, наблюдая за мной с балкона: «Вот уж точно этот синяк сейчас склеит эту узкоглазую стерву».

Я её действительно склеил, эту узкоглазую таиландку.

«Таиланд, проводи меня, – говорил я ей, обнимая за восточные плечи. – Нет-нет-нет, любовь ни при чём, – мои пьяные, но лёгкие руки перелегли на таиландские бёдра, – не дойти мне одному, понимаешь? До номера мне одному не дойти».

А потом полюбил её, дорогую мою Марию.

После ночи, вернее, утра (кажется, полночи мы пили), которое я провёл с ней, голова моя превратилась в рацию, выстукивающую шпионские позывные. Я звал её, а она молчала. Я не мог её звать открыто – жена и двое детей. Потом она позвонила, это было спустя неделю.

«Ну ты дура, – говорила подруга ей, когда Мария собиралась на встречу. – Ты хоть помнишь, как выглядит этот твой? Нет, ты вспомни, блевать захочется».

Я был в ветхом пальто-реглане светло-серого, асфальтного цвета. Я стоял на троллейбусной остановке и прислушивался к дверной гармошке каждого останавливающегося троллейбуса. Я прислушивался и вглядывался в ручей вытекающих из транспорта пассажиров. Я не помнил её лица. Помнил только запах волос, голос тела и влагу плоти, которыми она меня одарила.

Она сошла – так, наверное, сходят ангелы по ступеням лестницы Иаковлевой.

Я привёл её в свой чертог, славный непобедимыми тараканами. Один из них, уже убиенный, плавал в банке с маслом нерафинированным. Она сказала, кажется: «Ни хрена себе», ловко вынула его из банки мизинцем и отщёлкнула в раковину на кухне.

Мои жили тогда на даче.

Каждый вечер, уезжая на электричке, я видел её ангельское лицо, опечаленное кратковременным расставанием. Она стояла на вокзальной платформе, почти касаясь стекла вагона, а я махал ей из вагона рукой – уходи, не мокни, до близкой встречи.

Уже осенью я жил у неё.

Это называется счастье.

Помните, как в знаменитом стихотворении: «Он с именем этим ложится и с именем этим встаёт»? У меня было точно так же. Я ложился и вставал с её именем.

Ссоры были, счастья не бывает без ссор.

– На хер! Всё! Убью! Ненавижу! – орала она диким голосом на меня.

– И уйду! – отвечал ей я. – А ты найди себе монстра с пузом и волосатой грудью, который будет каждый вечер пить пиво, смотреть свой идиотский футбол и трахать тебя по праздникам раз в два года.

Потом был затяжной поцелуй и долгая постельная сцена, подробности опускаю.

Потом в октябре двухтысячного она родила мне дочь.

Потом… К чёрту «потом»! Мы живём в прошлом и настоящем и будущее делаем сами. И когда есть в доме любовь, то стоит он долго, как дерево с корнями, уходящими в землю.