Курилка располагалась неподалёку – налево от запасного выхода, рядом с раздевалкой и туалетами. Уже загодя в коридоре поднималась дымовая завеса и слышались сипловатые голоса. Андрей Т., ведомый поводырями, дошёл до заветной двери, открыл её и вошёл. Сопровождающие остались стоять снаружи.

Сам Андрей не курил, но на курящих смотрел сквозь пальцы. Дым ему нисколько не досаждал, хотя и радости он от него не испытывал.

Сизая табачная дымка мешала оценить обстановку. Судя по количеству дыма и голосам, курильщиков было много. Но сколько Андрей ни вглядывался, кроме мутных, неясных контуров, разглядеть никого не мог.

– На Дону и в Замостье тлеют белые кости… – гнусавил кто-то в дыму вполголоса. Голос явно принадлежал не Генке, но на всякий случай Андрей Т. решил убедиться – мало ли что делает с человеком время.

Он пошёл на источник голоса, ладонями разгребая дым. Лучше бы он сюда не ходил. У белой кафельной стенки стоял мёртвый одноногий солдат в полной красноармейской экипировке – в гимнастерке, будённовке, в галифе, с фанерной кобурой на ремне. Вместо отсутствующей ноги из штанины торчала жёлтая корявая деревяшка с зарубками и непристойными надписями на русском, украинском и польском. То, что солдат был мёртвый, было ясно по распухшему языку и мозаике трупных пятен, украшавших его лицо и шею. Глаз у солдата не было – видимо, их выклевал ворон, судя по чёрным перьям, облепившим его одежду. Мёртвый-то он был мёртвый, но вёл себя вовсе не как мертвец. Дымил как паровоз папиросой, хрипел про псов-атаманов, а когда опешивший Андрей Т. тихонечко хотел уйти в дым, выхватил из кобуры маузер и стал яростно жать на спуск. Маузер, слава богу, не выстрелил – должно быть, заело механизм, и Андрей Т. благополучно ретировался.

Он медленно отходил задом, стараясь не издавать шума, чтобы боец не сориентировался на звук. Сделав шага четыре, Андрей Т. почувствовал вдруг спиной, что кто-то его поджидает сзади. Он обернулся резко, но из-за дыма ничего не увидел, лишь услышал слабенький хохоток.

«Генка! – подумал он. – Вот зараза, нашёл время делать приятные неожиданности! Ещё бы по плечу меня хлопнул, тут бы я точно отдал концы!»

– Ген! – сказал Андрей Т. шёпотом. – Ты? Выходи, хватит валять придурка.

Из облака табачного дыма снова вырвался хохоток, но теперь он звучал чуть дальше.

– Абрикос! – Андрею Т. стали надоедать эти идиотские прятки; он резко шагнул вперёд, и вдруг из табачной мути высунулась большая челюсть, клацнула перед его носом и задёргалась в идиотском хохоте.

Андрей Т. узнал её обладателя.

– И… извините. – Голос его дал трещину; он смотрел на вилоподобные руки, на железный дворницкий лом, на хлопья желтоватой слюны, вылетающие изо рта человека-молота.

– Гы… – Хмырь с челюстью, не переставая смеяться, спрятался за табачной завесой.

Андрей Т. вытер вспотевший лоб и направился наугад к выходу. Ноги его слушались плохо. Он сделал уже шагов пятнадцать, но курилка словно разрослась вширь; она всё не хотела кончаться.

Впереди замаячило что-то тёмное; Андрей Т. подумал, что это долгожданная дверь, прибавил шагу, но из табачной копоти вылезли гороховое пальто, шёлковый засаленный шарф и коптящая атмосферу трубка.

– Извините, молодой человек, – сказали пальто и трубка. Голос их звучал с хрипотцой и с лёгким прибалтийским акцентом. – Вы, случайно, не знаете, какое минеральное сырье из стран Южной Азии вывозится на мировой рынок?

Андрей Т. судорожно сглотнул и попятился в табачное облако. Голова шла кругом, в глазах прыгали какие-то пуговицы, некоторые были со свастикой, некоторые с красноармейской звёздочкой.

«Выход, выход, где выход?» – стучало в его мозгу.

Он тыкался влево, вправо, но везде было прокуренное пространство, полное чудовищ и голосов.

Кто-то, вернее некто, коснулся его плеча. Ожидая очередного оборотня, он втянул голову в плечи и собрался отпрыгнуть в сторону, но сзади его спросили:

– Андрей Т. – это вы будете?

Голос принадлежал женщине, и Андрей Т. нехотя обернулся.

– Людмила. – К Андрею Т. тянулась ссохшаяся наманикюренная рука. – Можно Люся.

В женщине он узнал халтурную эстрадную знаменитость из компании, приехавшей в «мерседесе». Где-то тихо заворковала музыка, и гнусавый поддельный голос запел про неземную любовь.

– Вы курите? – Женщина улыбнулась.

Андрей вымученно мотнул головой, что означало «нет».

– Какой же вы робкий мальчик. Вы всегда так обращаетесь с женщинами?

«С такими, как ты, – всегда», – хотел ответить ей Андрей Т., но тут из-за табачной стены высунулся ещё один персонаж этого безумного действа.

То ли он был цыган, то ли он был пират – судя по серьге в ухе, чёрным смоляным патлам и хищной златозубой улыбке, не слезающей с его обугленного лица.

– Рыбонька моя златопёрая, где ты? – сказал вновь появившийся персонаж. – Я тебя везде обыскался. – Тут он как бы случайно бросил взгляд на Андрея Т., вернее, сделал вид, что случайно. – Что я вижу! Измена! О, несчастная, на кого же ты меня променяла? На этого… этого… – Глаза его налились театральной кровью. Пиратская серьга в ухе горела, как лунный серп. Он вытащил из-за пояса нож. – Я убью вас обоих. Сначала его, а потом тебя. Ты этого заслужила, коварная! – Грянула музыка из «Кармен». Золотозубый герой-любовник бойко изображал сцену ревности.

– Отставить! – Рядом кто-то закашлялся, выдавливая сквозь кашель слова. – Тоже мне, нашли место – в курилке! Вы бы ещё в сортире базар устроили.

– Пардон, мадам! – Чернявый завилял задом и отвесил полупоклон. Нож был убран на место. Музыка приумолкла.

– А вас, Андрюша, и не узнать. Да, время! Сколько лет-то прошло? Пятнадцать? Двадцать? Волосы вон уже седые. Жена, небось, детки, внуки скоро пойдут, зарплату на работе не платят. Что, жизнь не балует?

Андрей Т. смотрел на двугорбое существо в сером штопаном балахоне и не знал, отвечать ему или плюнуть, недолго думая, в отливающий огнём катафот на месте её правого глаза.

Но старухе были, похоже, и не нужны подробности его личной жизни. Она подёргала свой ястребиный клюв, вздохнула и продолжала дальше:

– Жизнь нынче – штука сложная, никого не балует. – Она перешла на «ты». – Это тебе не со шпагой по коридорам бегать. Не забыл, поди, ту историю? Как за дружбу-то на шпажонке дрался? Не забыл, вижу, что не забыл, – желваки как ходуном ходят! И наверно, до сих пор думаешь, какие мы все разбойники, какие мы все плохие, как бы нас всех того-сь… – Она чикнула корявыми пальцами возле зобастой шеи и хрипло расхохоталась. – Узкий у вас, людей, кругозор. И понятия у вас такие же недалёкие. Вы – хорошие, мы – плохие. У вас – помощники, у нас – прихвостни. У вас – лица, у нас – морды и хари. О великий и могучий язык, в котором всё можно поставить с ног на голову! – Она воздела к задымленному потолку свои подшипник и катафот, потом вернула глаза на землю и посмотрела на Андрея с упрёком. – Мы не такие. Мы не враги. Мы тебя специально тогда проверяли. «К другу на помощь…» и всё такое. Это же была проверка на дружбу. Трус ты или не трус. А ты не понял – гады, мол, и делают только гадости. И до сих пор не хочешь понять.

Андрей Т. наконец решился вставить слово в её затянувшийся монолог:

– Значит, это вы меня сюда заманили? И Генка тут ни при чём? Зачем? Ответьте мне, ради бога, зачем я вам нужен? И записка эта дурацкая, для чего?!

– Погоди, не перебивай. Я ещё не договорила про дружбу. – За растопыренными зубами старухи жадно шевелился язык. Жил он сам по себе, независимо от разговора хозяйки; раздвоенный на равные дольки, он скользил меж её зубов, выискивая остатки пищи. Иногда язык замирал, поднимался, как голова змеи, словно бы о чём-то задумывался. И тогда Андрею Т. представлялось, что у старухи во рту змея, и стоит только ей приказать, как она выпрыгнет стрелой изо рта и пронзит его ядовитым жалом. – Вот ты думаешь, только у тебя дружба. И этот твой драгоценный Геннадий М., из-за которого ты здесь, собственно, и находишься, лишь узнает, что его дружок в Заповеднике, вмиг примчится сюда на белом коне, как какой-нибудь Георгий Победоносец. А теперь послушай меня, старую и мудрую женщину. Не примчится к тебе твой Геннадий М. И тогда не примчался бы, двадцать лет назад, и сейчас тем более не примчится. Потому – вы с ним люди разные. Это ты прошёл испытание, а он его не прошёл. Вот в чём между вами разница. Ты не трус, а дружок твой – трус.

– Враньё! Всё враньё! Вы его не знаете.

– Это мы-то его не знаем? – Старуха, а вслед за ней и столпившиеся вокруг уроды громко и противно расхохотались.

– «Но уж давно известны нам любовь друзей и дружба дам», – процитировал недавний ревнивец.

– Мы твоего Геннадия М. знаем как облупленного, – сказала старуха. – Он… – Она помедлила, лениво покачивая горбами. – Про него успеется, сначала надо разобраться с тобой.

Старуха окинула взглядом собравшуюся вокруг компанию. Здесь были все, кого увидел Андрей Т. на площадке перед зданием Заповедника, когда смотрел из окна. И человек-блин, и недобитый фашист, и хмырь с челюстью, и человек-вешалка, и халтурщица эстрадная, и ещё много других, которых если описывать, то не хватит никаких слов, междометий и выражений. Двугорбая старуха, похоже, была тут главной. Окинув взглядом всю свору, она выбрала из всех одного и поманила его к себе. Выбранный был невысок ростом, лицо имел сплющенное и острое, похожее на лезвие топора, носил клинообразную бородку а-ля Калинин и весь был оплетён паутиной с налипшими на неё дохлыми мухами. Одна нога его была повёрнута пяткой вперёд, другая была нормальная. Он подошёл к старухе и почтительно перед ней осклабился.

– Скажи-ка мне, Дробадан Дронович, кто есть для тебя он? – Старуха показала этому нелепому существу на Андрея Т.

Существо потупилось и сказало:

– Папа.

– Вот видишь! – Старуха бросила на Андрея Т. победный взгляд и велела клинобородому Дробадану вернуться в строй. – Ты ж наш папочка, мы все из твоего сна вышли. Яблочки, как говорится, от яблоньки. А ты нас хочешь, как Иван Грозный своего сына… – Она покачала головой. – Нехорошо, папаша, нехорошо. Хромает у тебя педагогика.

– Послушайте… – Андрей Т. замешкался. Он не знал, как ему эту двугорбую уродину называть. – Нечего мне тут в родственники навязываться. Где Геннадий? Куда вы его от меня прячете?

– Это он нас ото всех прячет. Хорошо, есть на свете добрые люди. Не дают нам тут с голоду помереть, выпускают на волю вольную. Иначе бы мы, как эти, – она кивнула куда-то в сторону, – вся эта местная шелупонь, все эти окосевшие Соловьи-разбойники да оголодавшие старики Хоттабычи. Ты пойми, мы не они. Мы не сказочные, мы – настоящие. А всех нас, как какого-нибудь Мойдодыра, сюда, в этот ящик, в этот дохлый НИИЧАВО, в Заповедник, чтоб ему ни дна ни покрышки. Мы же можем приносить добро людям, много добра, добра настоящего, не сопливого, как у Золушки и её тётки, а реального, твёрдого, как американский доллар. А нас тут пытаются удержать. И между прочим, всё этот твой ненаглядный Гена…

– Стоп, – остановил её Андрей Т. – Думаете, я что-то понял? Какой Мойдодыр? Какое такое НИИЧАВО? То самое? Кто вас пытается удержать, раз вы свободно на «мерседесах» ездите?..

– У папочки проявляются первые проблески разума. – Пока Андрей Т. спрашивал, старуха отвечала на каждый его вопрос довольным кивком. – Правильно, эмоции надо гасить и уступать дорогу рассудку.

– И Гена! Гена-то тут при чём? – Андрей Т. всё не хотел успокаиваться.

– Тише! – Старуха остановила его рукой. – Твой Гена и есть причина всех наших бед. Неужели ты до сих пор не понял? Гена, Геннадий М. – директор этого Заповедника. Он здесь полновластный хозяин. Ну конечно, не полновластный, за всем ведь не уследишь. – Последняя фраза относилась к окружающей её толпе монстров. Те в ответ захрюкали, захихикали и стали наперебой подмаргивать своей уродливой командирше. Когда они отморгались, она продолжила образовательный курс. – Сейчас твой Гена в Москве. А завтра он будет здесь. И вся наша вольная жизнь кончится. Потому как переводят наш Заповедник на строгий подцензурный режим, и ходу отсюда нам уже никуда не будет. Так что, папочка, догуливаем последние денёчки…

Андрей Т. почесал в затылке: «Вот оно что, оказывается. Абрикос у них здесь директор. Интересное получается приключение».

Но что-то в старухиных рассужденьях было не так. Как-то у двугорбой рассказчицы не сходились концы с концами.

– До завтра ещё времени много. Вы же можете отсюда уехать. – Андрей Т. задумался и добавил: – Или не можете?

– Можем, папочка, мы многое чего можем в отличие от тебя. Мы – народ памятливый и два раза на одни и те же грабли не наступаем. Но тебе, папочка, придётся остаться здесь. Будешь ты, папочка, чем-то вроде залога. Сегодня в полночь мы тебя зафиксируем, а утром, когда приедет дорогой господин директор, увидит он вместо своего бывшего друга героя одноимённой оперы композитора Римского-Корсакова. Прольёт господин директор по своему бывшему закадычному другу скупую директорскую слезу, подпишет очередной приказ, и положат этот приказ на полку, где лежать ему до скончания века рядом с тысячами тысяч других. Такая вот весёлая перспектива.

Андрей Т. улыбнулся. Почему-то, слушая все эти угрозы, он не испытывал никакого гнева. Если поначалу он ещё волновался, готов был спорить и доказывать свою правоту, то теперь успокоился окончательно. Уж слишком всё это походило на фарс, слишком плохо играли занятые в фарсе актёры, слишком мелки, безжизненны и фальшивы были страсти, которые перед ним разыгрывались. Он – живой человек, они – мертвяки, ничто, вылезли из дурного сна и корчат теперь из себя хозяев вселенной. И ещё неизвестно, существуют ли эти твари в действительности. Чем больше он обо всём этом думал, тем сильнее его разбирал смех. Какое-то время Андрей держался, но наконец не выдержал. В горле у него запершило, в глазах заиграли чёртики, и смех прорвался наружу. Андрей Т. стоял перед старухой, подёргиваясь и прикрывая ладошкой рот.

Двугорбая сначала не поняла. Она тупо упёрлась своим мерцающим катафотом в дёргающуюся от смеха фигуру, оглядела всю свою мерзопакостную компанию – не строит ли кто в ней рожи и не делает ли соседу рога, но, не заметив ничего подозрительного, вновь уставилась на Андрея Т. и спросила его удивлённым голосом:

– Папочка, ты чего? Может, тебе валидолу? Есть здесь у кого-нибудь валидол?

Из толпы высунулся дохленький упырёк, облизнулся и застенчиво предложил:

– Может, кровопускание? Натуральный способ, никакой химии. Помогает, я часто пробовал.

– Нетушки. – Андрей Т. бешено замотал головой. Смех смехом, а давать им пить свою кровь – уж это он ни за что не позволит. – Свою пускайте, моя пусть при мне останется. И вообще, ребята, хватит мне тут морочить голову. Считайте, что разговора не получилось. Я пошёл, мне пора. Где здесь выход?

– По-моему, папаша не понял. – Старуха заворочала под балахоном горбами, словно хищная огромная птица, собирающаяся взлететь. – Для тебя отсюда выхода нет. В Заповеднике ты останешься навсегда.

– Ага. Это я уже слышал. В полночь вы меня… зафиксируете. Кстати, что это значит – «зафиксируете»? Замочите, что ли? А труп замуруете в стене?

– Скоро узнаешь, умник. – Это сказал человек-вешалка, поблёскивая лаковым подбородком и выпуская из жерла своей дальнобойной трубки кольца порохового дыма.

– Невежливо перебивать старших, – осадил Андрей Т. нахала. Затем перевёл взгляд на старуху: – Значит, вы мне добра желаете. Настоящего, реального, твёрдого, как доллар американский. И как же, я извиняюсь, согласуется это ваше добро с угрозами по моему адресу? Мне кажется, вы меня боитесь. И Генку, то есть господина директора, вы тоже боитесь. И то, что вы тут несёте, – обыкновенный мстительный бред, и сами вы – тоже бред.

Лицо хмыря с челюстью, стоящего между халтурщицей и фашистом, из синего стало красным. Лом в его мясницких руках извивался, как раненая змея.

– Чувырло! – хрипло выдохнул он из себя. – Фраер меня достал! – Он грохнул ломом об пол.

– Всех достал этот фраер! Ведёт себя оскорбительно. Фуфло гонит. Надо сделать ему маленькое «чмок-чмок». – Блинообразный толстяк в костюме в красно-белую шашечку, потирая вздувшиеся ладони, боком вылезал из толпы. Давалось это ему с трудом – мешало неохватное тело.

– Мальчик хочет в Тамбов… – Намакияженная халтурщица, бантиком сложив губы и слюнявя потухшую сигарету, выпустила свои острые коготки и наставила их на Андрея Т. – Киса, зачем ты обидел девочку? Девочки не любят, когда их обижают.

– Мы, папаша, никого не боимся. – Двугорбая командирша расправила свои руки-крылья, успокаивая растревоженную толпу. – Заруби это себе на носу. Просто некоторые долги положено отдавать вовремя. Да, – она покрутила пальцами глаз-шарикоподшипник, – за квартирку свою городскую не беспокойся. За квартиркой за твоей мы присмотрим.

– А может, его того?.. – Сердобольный недобитый фашист хлопнул кулаком о ладонь. – В смысле, того его… Ну то исть запереть до полуночи?

– Без надобности, – сказала старуха. – Одна муха не проест брюха. Народ здесь тихий, спит в спячку, горемычит в горячку, зря не высовывается, в картах не подтасовывается…