Солнце было на месте, где ему полагалось быть, – то есть на вечереющем небе. Правда, небо это было забрано в переплёт окна, и по пыльному надтреснутому стеклу путешествовали полусонные мухи.
– Где я? – спросил Андрей Т., обращаясь неизвестно к кому.
– В ЗАМАСКе, где же ещё, – скучным голосом ответил Андрею Т. неизвестно кто.
– В замазке, – автоматически повторил Андрей Т., представив себя маленьким паучком в янтаре, глядящим на мир вокруг остекленевшими доисторическими глазами. – То есть как это? – дошла наконец до Андрея вся нелепость услышанного ответа. – Какая, к чёрту, замазка?
– ЗАМАСКа – она не «какая», она – «какой». Заповедник материализованных сказок, сокращённо – ЗАМАСКа.
Медленно, словно после дурного сна, Андрей Т. приходил в себя. Потрогал пальцами веки, надавил на глазные яблоки. Голова вроде бы не болела, руки-ноги были на месте.
– Тоже мне – Заповедник, – услышал он прежний голос, – одно название.
Андрей Т. повернул голову от окна. И тут же об этом пожалел. На зашарпанном, вытертом ногами линолеуме, застилающем разбегающийся в обе стороны коридор, у стены напротив него стоял дряхлый, седой петух и жаловался человеческим голосом:
– Голые помещения, никаких удобств. Хоть бы рога какие на стенку повесили, какой-никакой насест.
– Денег у них нет на рога, – послышался голос сбоку.
Андрей Т. посмотрел туда, и сердце его покрылось изморозью. Навстречу ковылял волк. Весь он был какой-то побитый, с опущенными не по-волчьи ушами и с волочащимся по полу хвостом.
– Знаем мы ихние «нету денег». – Петух приподнял крыло и почесал клювом под мышкой. – Сами, вон, дворцов понастроили. В дублёнках ходят, на «мерседесах» ездиют. А тут протирай перья об их линолеум, мёрзни на подоконниках, не жизнь, одно прозябание. Да я, когда в охране у царя Дадона служил, жрал от пуза, и не какое-нибудь там гнилое пшено, а пшеницу, самую что ни на есть отборную. И пил – по утрам квасок, за ужином – то винцо, то бражку. И если что не по мне, у меня разговор короткий – слечу, бывало, со шпиля да обидчику клювом в глаз. Царь не царь – а мне всё равно: глаз – долой, и к следующему клиенту. Отбою, между прочим, от предложений не было. В деньгах купался, как теперь вон эти в своих личных бассейнах.
– Да уж. – Волк уселся рядышком с петухом и стал нервно бить хвостом о линолеум. – Не кормят почти, не поят, кино только по воскресеньям, и то крутят одно и то же. Меня от «Семнадцати мгновений весны» уже одной водою тошнит. Я Штирлица этого сил моих нет как ненавижу. Попался бы он мне в своё время где-нибудь в чистом поле, никакая б ему фашистская ксива не помогла. И «Титаник» их этот – тоже дерьмо. – Волк вздохнул, в глазах его блеснула слеза. – Продать они нас хотят, вот что я вам скажу. В Диснейленд, в Мульттаун, американцам. Не выйдет! – Волк встал на все лапы и грозно оглядел коридор. – Я им не какой-нибудь безродный космополит. Родина – моя мать, а Тамбов мне заместо папы…
– Америка, Диснейленд… Кому ты нужен там, такой доходяга. У них своих нахлебников – негров всяких, пуэрториканцев – что козлов недоеных, а тут ещё ты им на гузно свалишься со своей неумытой харей. Тоже мне, Шварценеггер. – Рядом с волком сидело (или лежало) нечто очень похожее на старый футбольный мяч – такое же круглое, грязное, с продранными боками и нарисованным фломастером ртом. Оно-то и рассуждало на тему «Родина и эмиграция».
– Колобок прав, – поддакнул справа кто-то ещё, – кому мы там такие сдали́сь.
Андрей Т. посмотрел туда и даже не улыбнулся. Это говорил крокодил. Рот его едва раскрывался, обмотанный нелепым бинтом с торчащим наверху бантиком. Похоже, у крокодила болели зубы.
Странного народца вокруг становилось больше. Вроде бы, когда Андрей Т. повернул голову от окна, коридор был почти пустой – ну, сидел у стены петух, хотя, если честно, и петуха-то никакого у стены поначалу не было, – и вот пяти минут не прошло, а в коридоре уже буквально не протолкнуться от всех этих слоновьих хоботов, деревянных ступ с торчащими из них вениками да мётлами, каких-то дураковатых малых с облупленными носами и в ватниках на голое тело, тщедушных девочек с перемазанными золою лицами, краснорожих дедов-морозов, маленьких чертенят с манерами среднеазиатских детишек, побирающихся в вагонах метро, и прочих экзотических экземпляров. Наверное, в ЗАМАСКе наступило что-то похожее на час пик. На Андрея Т. не обращали внимания, он медленно шёл в толпе, изучая непривычную обстановку и прислушиваясь к разговорам.
– Все беды от неудовольствия проистекают, – говорил кто-то, невидимый за лесом перепончатых крыльев и ослиных ушей, выросшим перед глазами Андрея Т., – и ежели, значить, дать человеку всё – хлебца, отрубей пареных, – то и будет не человек, а ангел…
Щеки Андрея Т. коснулось что-то тёплое и текучее и медленно поползло по коже. Андрей Т. поднял голову. Над ним, рядом с тусклым, пыльным плафоном, в воздухе висел человек. Пара розовых потрёпанных крыльев болталась у него за спиной, руки были скрещены на груди, ноги вяло подёргивались в коленях. Глаза летучего человека были прикрыты веками, по лицу блуждала голодная страдальческая улыбка, – должно быть, утомлённый летун мечтал о пареных отрубях, варёном сусле или просто о бутерброде с сыром; тоненькая струйка слюны сопровождала его ангельские мечтания и орошала рога и головы мельтешащей внизу толпы. Андрей Т. брезгливо поморщился, отёр слюну и отошёл в сторону.
– Слон съедает самое большее девять македонских медимнов за одну еду, – продолжал тем временем прежний голос, – но такое количество представляет опасность; вообще же шесть или семь медимнов, ячменной крупы пять медимнов и вина пять марисов…
Обогнув компанию сизорылых утопленников, которые, усевшись в кружок, чинили рыбачью сеть, Андрей Т. наконец увидел обладателя голоса.
Им был бледный стариковатый юноша, сутулый, с виноватой улыбкой, – таких в XIX веке обычно называли архивными. Он сидел на корточках у стены и читал сочинение Аристотеля «О животных».
– Съест-то съест, да только кто даст? – раздался рядом протяжный вздох. Вяло шевеля хоботом, сквозь толпу пробирался слон. Бока его были впалые, глаза усталые и больные, рёбра выпирали наружу – хоть по ним анатомию изучай. Меж пыльных слоновьих ног вертелась мелкая облезлая собачонка.
– А этот из какой сказки? – Андрей Т. обратился к сгорбленной старухе с клюкой, показывая на архивного юношу.
– Из сказки про Читателя Сказок, – ответила бойко бабка.
– Кто же такую написал?
– Сам он и написал, кто ж ещё про него напишет, как не он сам. – Бабка смотрела на Андрея Т. подозрительно. Край губы её приподнялся, и оттуда, из чёрной ямы, вылез и блестел на свету ржавый опасный клык. – А сам ты, мил человек, из какой сказки будешь?
Андрей Т. замялся, не зная, что ей ответить. Он почувствовал, как краснеет. Лица, рожи, морды и хари окружающих его сказочных персонажей повернулись, как по команде, к нему. Ничего хорошего это не предвещало. По взмокшей под рубашкой спине прошёлся арктический холодок. Рядом клацнули чьи-то зубы. Когтистая рука упыря вылезла из-за медвежьих голов и медленно поплыла к Андрею. Бабка стукнула по руке клюкой, рука убралась на место.
– Что молчишь? Аль язык отсох? – Бабкина клюка крутилась возле лица Андрея, примериваясь к его глазам; наконечник клюки был острый, с хищной крючковатой зазубриной, похожей на ястребиный клюв.
– А может, он того… засланный? – Из толпы выступил паренёк с волевым, мужественным лицом и холодным огнём в глазах. На поясе у него висела погнутая тёмная сабля. – Может, он хочет выведать всю нашу Военную Тайну? Может, ему за это выдали целую бочку варенья да целую корзину печенья? – Мальчик вдруг замер, насторожился и приложил ладонь к уху. – Слышу я, как трубят тревогу вражеские сигнальщики и машут флагами вражеские махальщики. Видно, будет у нас сейчас не лёгкий бой, а тяжёлая битва. Только бы нам ночь простоять да день продержаться…
– Цыц! – сказала ему бабка с клюкой. – Без сопливых как-нибудь обойдёмся. Ну? – Она грохнула клюкой о линолеум и угрожающе уставилась на Андрея.
– Я… я… – Андрей Т. пытался набросать в голове хоть какой-то примитивный сюжет, но ничего, кроме попа и коляски, на ум не шло.
– Это ещё что за собрание? – услышал он вдруг рядом с собой. Голос звучал вкрадчиво и елейно, но сквозь эту мармеладную мягкость проступали сталь и свинец.
Андрей Т. посмотрел в ту сторону и обомлел. Важно выпятив грудь и по-разбойничьи растопырив усы, ему навстречу приближалась очень даже знакомая личность. Хвост у личности торчал вверх пистолетом, левый глаз у личности был прищурен, правый был широко раскрыт, и оттуда в окружающую толпу бил зелёный холодный взгляд, замораживая и обжигая. Ещё минуту назад в коридоре было не протолкнуться, а сейчас он вдруг стал просторным, население его резко выдохнуло, вжалось в стены и попряталось друг за друга.
Андрей Т. раскрыл уже было рот, чтобы сказать Мурзиле привычное домашнее «здрасте», но Мурзила то ли зазнался, то ли должность не позволяла проявлять на глазах у публики родственные, тёплые чувства, – он демонстративно отвернул от Андрея голову и глазами обвёл толпу.
– Ага! Всё те же, и заводила, как всегда, Марфа Крюкова. – Кот вытащил из холёной шерсти толстую амбарную книгу, раскрыл её примерно посередине и сдул со страницы пыль. – Так и запишем: Крюкова Марфа Индриковна, девяносто пятое серьёзное предупреждение за неделю. – В лапе его уже торчала древняя перьевая ручка и скрипела, елозя по бумаге. – Ещё пять серьёзных предупреждений, и висеть тебе, Марфа Крюкова, на Доске отстающих. – Он пристально посмотрел на бабку, зевнул и добавил нехотя: – Со всеми вытекающими последствиями.
Андрей Т. почувствовал укор совести – ещё бы, ни с того ни с сего подвести старого человека. Он сглотнул, хотел сказать что-то вроде: «Погодите! Гражданка не виновата!» – но его опередила старуха. Она затрясла губой, сделалась совсем маленькой и несчастной и слезливо запричитала:
– Да уж, если что – вали всё на бабку Мару. Мара стерпит, Мара – бабка привычная. В прошлый раз, когда Кащеево яйцо спёрли, сразу все на кого подумали? На Крюкову, на кого ж ещё. А на кой мне ляд евонное яйцо, раз яичницу из него не сваришь. Справедливость, где она, ваша хвалёная справедливость?
Лица многих при слове «яичница» затянула грусть и печаль, губы оросила слюна. Кот с шумом захлопнул книгу.
– Так, – сказал он сурово. – О справедливости поговорим в другой раз. Разойдись! Все разойдись! Делом лучше займитесь, нечего языком чесать. А вы, – кот лапой указал на Андрея Т., – пройдёмте со мной.
Андрей Т. с виноватой улыбкой двинулся за ним следом.
– Тиран! – слышалось за спиной.
Кот даже не обернулся.