Удобная штука – литература. Она вроде бы и жизнь, и не жизнь.
То есть в первую, конечно же, очередь она, литература, есть жизнь. Люди в ней обедают, чистят зубы, ходят на работу и в школу, спят, просыпаются, разговаривают – словом, занимаются тем, чем обычно занимаются в жизни.
Но попробуйте, с другой стороны, в настоящей, не в литературной, действительности перенестись во вчерашний день. Не мысленно, не в памяти, а на самом деле. Готов поспорить на фирменный телевизор «Филипс» (всё равно я его практически не смотрю), что у вас ничего не выйдет. А в литературе – пожалуйста.
Ёрики-морики, сусака-масака, и мы уже во вчерашнем дне!
Итак, суббота, осенний вечер, место действия – знакомый уже сарайчик. Мы украдкой наблюдаем сквозь щель, как похитивший трубу петушок из гадкого, заморённого цыплёнка преображается в сказочную жар-птицу.
– Кири-ку-ку! – пропел он весёлым тенором, в котором трудно было теперь признать тот хрипастый, тоскливый голос, какой мы слышали в начале нашей истории.
Причиной этого вечернего чуда была, похоже, удивительная труба.
Пританцовывая на лёгких лапах, он прошёлся гоголем по сараю.
Свысока посмотрел на гору опротивевшего цветного лома, Эверестом уходящую к потолку.
Клюнул в лоб дурацкого Чижика-Пыжика, которого его скупердяй-хозяин уже в третий или четвёртый раз спиливает с гранитного постамента на Фонтанке под каким-то мостом. Жизни бронзовому Чижику-Пыжику оставалось ровно до понедельника, когда откроют ближайший пункт по приёмке цветного лома.
Петушку на это было плевать. Он – птица благородных кровей, и никто его теперь не заставит надрываться на этой железной каторге.
Перед мысленным петушиным взором промелькнула вся его жизнь…
Детским клювиком разбитая скорлупа.
Первый склёванный червячок-опарышек.
Первый выигранный петушиный бой…
И далёкая счастливая встреча с человеком из созвездия Ориона.
Он появился из воздуха в тот момент, когда нож убийцы был всего в сантиметре от петушиной шеи. Силой взгляда тыквоголовый заставил жреца отвести ритуальный нож и убраться подобру-поздорову.
Затем он остановил толпу, которая окружила жертвенник, чтобы наказать святотатца, и спокойно – в правой руке петух, в левой – лёгкий саквояжец из кожи – покинул языческую молельню.
– Какая у вас неправильная планета, – сказал он возвращённому к жизни и не пришедшему ещё в себя петушку, когда они удалились от капища на безопасное расстояние. – На нашей планете за такое злодейство человека превращают в горшок для кактуса.
– Язычники, – ответил спасённый петух. – Чего от них, несмышлёных, ждать.
– Это всё от недостатка еды… Но я исправлю эту несправедливость, – твёрдо пообещал пришелец и вытащил из саквояжа цилиндрик, исписанный нечеловеческими словами.
«Это всё от недостатка ума», – собрался возразить петушок, но передумал и возражать не стал. Ему страсть как хотелось знать, каким способом его незваный спаситель думает накормить планету.
– Этот многофункциональный монокуляр, – произнёс спаситель с почтением, поводя своей медной трубкой перед клювом спасённой птицы, – кроме прочих полезных свойств, служит также для мгновенного переноса в любую точку бесконечной Вселенной любого материального тела. А во Вселенной есть такие планеты, где еды вокруг хоть заешься. Не надо даже руку тянуть, еда сама тебе в рот запрыгивает, только успевай переваривать. Налажу-ка я, пожалуй, сюда доставку еды из этих миров. Буду раздавать её даром всем нуждающимся в телесной пище.
– Так, может, лучше их всех туда? – резонно возразил петушок. – Пусть сами там с собой разбираются. И здесь от них спокойнее станет – воздух чище и всё такое.
– Не могу, – ответил тыквоголовый. – В этом случае нарушается принцип свободной воли. Да и, подумай, чисто технически: сколько лет займёт перенос всех нуждающихся на другие планеты? Трубка-то у меня одна, и пропускная её способность один человек зараз, включая багаж.
В общем, мудрый петушиный совет был отвергнут как негуманный и непрактичный.
Впрочем, дружбе человека и птицы эта правда нисколько не помешала.
Так они и бродили вместе: человек из созвездия Ориона и простой петушок с Земли.
Один хотел переделать мир, сместить русло человеческой эволюции в направлении добра и прогресса – для того он и появился здесь, для того и пересёк полгалактики, углядев однажды в монокуляр какую-то земную несправедливость.
Другой просто любил хозяина, помогал ему и его осаживал, когда хозяин, распираемый альтруизмом, готов был снять с себя последние шаровары, чтобы какие-нибудь полинезийские голодранцы могли прикрыть свою туземную наготу.
Петушок стал добровольным слугой своего тыквоголового благодетеля – впрочем, эти их взаимные отношения были лишь условностью и не больше. Сам бессмертный, петушиный хозяин сделал вечным и своего любимца, перестроив ему с помощью трубочки соответствующие цепочки генов.
Вместо длинного инопланетного имени, которое, как петушок ни старался, невозможно было даже запомнить, не то что произнести вслух, хозяин, чтобы облегчить его муки, выбрал себе имя попроще – Ибрагим ибн Абу Аюб, в честь знакомого бродячего дервиша, встретившегося им однажды в пути.
Петушок сократил это имя до простого и домашнего – Ибрагимушка.
…Они служили при дворах фараонов, царей Востока и венценосцев Запада в должности звездочётов и предсказателей и справлялись с этим делом успешно.
Но главной целью их скитаний по свету было переделать умы. Вселить в тирана семена милосердия, привить монарху вакцину совести, царедворцу – бескорыстие и правдивость.
А трубка им давала возможность жить, не думая о хлебе насущном.
Где-нибудь в пустыне, или в горах, или в море, сидя на утлой палубе, только стоило навести трубу на мало-мальски обеспеченную планету, как буквально через пару минут появлялись у них и еда и питьё.
Петушок поначалу всё опасался, что однажды его добрый хозяин, отправившись в поход за едой, забудет возвратиться обратно. Поводом для подобных мыслей было то банальное обстоятельство, что все попытки переустройства мира, терпеливо предпринимаемые хозяином, кончались поспешным бегством. Или просто их отставкой от службы.
Любой другой на месте его хозяина давно изверился бы в собственных идеалах и, обладая таким подспорьем, как всемогущий многофункциональный монокуляр, сбежал из этого земного болота.
Любой другой, но не его Ибрагимушка. Наивности в нём, конечно же, поубавилось, но не настолько, чтобы отступиться от цели.
А потом произошло непредвиденное – вдруг исчезли и трубка, и саквояж.
Как давно это было?
Ах, как это было давно!
До Дадона? Или после Дадона?
Нет, не после – после быть уже не могло, после были побег, погоня, были поиски исчезнувшего хозяина, страх, отчаянье, скитания по свету…
Стрелы памяти одна за одной били прямо в петушиное сердце. Шёлк атласной петушиной бородки потускнел, голова поникла.
Где вы, те благословенные времена, когда тёплыми египетскими ночами он нёс стражу на вершине горы и смотрел, как африканские звёзды отражаются в излучинах Нила?! А Гранада, а снежные вершины Сьерры-Невады! Где ты, верный друг Ибрагимушка, пропащая твоя тыквенная башка?! Где вы, добрые Ибрагимушкины ладони, и зёрнышки из этих ладоней, и мягкая парчовая тряпочка, которой Ибрагимушка после ужина обтирал ему испачканный клюв?!
«А этот изверг, этот тиран, – подумал он про своего нынешнего хозяина, – не то что зёрнышек, чёрствой корки мне не бросит! Сам вон дует своё кислое пиво по двенадцать бутылок в день, заедает его килькой в томате и вонючими вялеными кальмарами, мне же – только вода из крана да обглоданные рыбьи скелеты!»
Когти на петушиных лапах сжались в острые, опасные кулачки. Появись здесь этот ирод сейчас, петушок бы точно не удержался и повторил свой знаменитый удар, которым он в былинные времена свалил в могилу самодура Дадона.
Он снова посмотрел на трубу. Задумался, поскрежетал клювом. Раз к нему вернулся монокуляр, не может ли такого случиться, что объявится и его Ибрагимушка?
Петушок задумался крепче.
Пригляделся к инопланетной надписи, которую ему в своё время много раз повторял хозяин и которую он выучил наизусть.
Повторил её про себя:
«Сей всевидящий чудесный прибор, изготовленный в единственном экземпляре мастером Живого Огня, преподносится в знак бесконечной признательности, неиссякаемого почтения и беспредельного уважения такому-то такому-то (здесь следует настоящее имя его хозяина – увы, невоспроизводимое голосовым аппаратом птицы) за бесчисленные заслуги перед обитаемыми мирами созвездий Малая и Большая Медведица, Ящерица, Телец, Орион, Возничий, Малый и Большой Пёс, Рак, Волосы Вероники, туманностей Ориона, Крабовидной, Андромеды, планетарной из созвездия Лиры и тройной из созвездия Стрельца, звёздных скоплений Гиады, Плеяды, Ясли, сектора Млечного Пути в районе созвездия Щита, а также независимого союза планет Обилия, Утопия и Гармония звёздной системы Фикус созвездия Павлинье Перо».
– Ай да Ибрагимушка, ай да сила! – восхитился, как всегда, петушок, дойдя в этом пространном списке до самой последней точечки. – А ведь глянешь на него и не скажешь, что вся Вселенная его на руках носила.
Он вгляделся в буквы помельче и припомнил, что означают они.
«Храни сей бесценный дар и используй его во благо. А чтобы не случилась беда и не попал этот чудесный монокуляр в чьи-нибудь нечистые руки, даётся к нему в придачу особая защитная кладь, походным саквояжем именуемая. Она защитит подарок от стихии слепой и зрячей, жадности, глупости и стяжательства. Правила, по которым действует защитный механизм саквояжа, простые, число их два: правило левой ноги и…»
Дальше он вспоминать не стал, он и так уже знал, что делать.
«Всевидящий чудесный прибор»!
Петушок взял трубочку в клюв.
– Что же я, пернатая голова, сразу до этого не додумался! Сама же трубочка мне всё и расскажет!
Он взлетел с трубой к потолку и просунул её в дырку из-под сучка, точнёхонько совпавшую по размерам с диаметром волшебной трубы. И, балансируя на ржавом гвозде, удачно отыскавшемся ниже дырки, прилип глазом к оптическому прибору.
Сначала он наткнулся на саквояж. Тот стоял на этажерке в квартире, из которой он умыкнул трубочку.
Затем взгляд его переместился чуть дальше, и уже буквально через секунду гребешок на голове петуха засветился, как кораблик Адмиралтейства.
Он увидел своего благодетеля.
Он узнал его в мгновение ока. Был он вовсе не на Магеллановом Облаке и даже не на другой планете. Был он рядышком, в получасе лёту, сидел на кухне за горбатым столом и ел из миски подгорелую кашу. Перед ним лежал томик Пушкина, раскрытый – петушок прослезился – на «Сказке о золотом петушке».
– Кири-ку-ку! – ошалев от радости, крикнул петушок во всё горло.
Ржавый гвоздь под ним обломился, крыло задело за оптическую трубу, и все вместе, труба и птица, рухнули на голову человека, вошедшего в эту секунду в дверь.
– Так, – сказал Лобов птице, потирая ушибленную макушку. – Давненько не едал я, однако, куриного бульона из петушатины.
Нынешним хозяином петуха был, оказывается, не кто иной, как известный читателям персонаж в заношенной клеёнчатой куртке и болотных сапогах с отворотами.
Такие необыкновенные совпадения случаются порою в литературе.
И сарайчик, петушиное место жительства, забитый цветным металлом, был подсобкой, в которой Лобов якобы держал инвентарь для сантехнических и водопроводных работ. На самом деле, и читатель это хорошо знает (в отличие от руководителей жилконторы), сантехник хранил здесь лом, который в целях личной наживы сдавал на приёмный пункт.
Держа петуха за горло, Лобов другой рукой дотянулся до антикварной клетки, которую присвоил по случаю в одной из обслуживаемых квартир, отщёлкнул щеколду дверцы и засунул беззащитную птицу в эту временную птичью тюрьму.
– Посиди-ка до завтра здесь, – сказал Лобов арестованной птице.
Сними сейчас с сантехника сапоги и вдень его немытые ноги в фирменные адидасовские кроссовки, он бы как две капли воды напомнил нам героя мультфильма про непутёвого попугая Кешу. Помните, к которому Кеша ради всяких заграничных соблазнов ушёл от своего маленького хозяина.
Петух скрипел отсутствующими зубами, но что он мог поделать, несчастный, оказавшись в столь трагической ситуации? Только прокукарекать в лицо этому душителю и тирану всё, что он про него думает.
Что он моментально и сделал.
Но тиран петушка не слушал, он увидел на полу возле ног маленькую медную трубочку, украшенную непонятными письменами.
Лобов быстро нагнулся к трубке, поднял и подержал на ладони, оценивая предмет на вес. Кисло хмыкнул и недовольно сплюнул: весу в трубке было немного. Хотел бросить её обратно, в кучу прочего цветного металла, но вместо этого положил в карман своей поношенной клеёнчатой куртки.
Хлопнул дверью, погрохотал замком и растворился в вечернем городе.