Шкипидаровы жили в коммунальной квартире в доме на углу с Климовым переулком. Квартира их была не такая перенаселённая, как наша, – кроме самих Шкипидаровых, здесь жила всего лишь одна бабулька со смешной фамилией Чок. За глаза её называли Чокнутая, а так, в повседневной жизни, звали Марьей Семёновной и в основном на «вы».

До дома мы добрались благополучно, то есть вроде бы никто нас не видел. Слава богу, уже стемнело, и прохожих на улице почти не было. Мы тихонько вошли в парадную и прислушались к редким звукам. Из подвала тянуло холодом. Где-то тихо дребезжало стекло. Пахло дымом и жжёным сахаром – в квартире на втором этаже стояли табором цыгане из Гатчины и делали петушки на палочке. Это нам сказал Шкипидаров, когда мы поднимались по лестнице.

Дом был старый, пятиэтажный, Шкипидаровы жили под самой крышей. Чем ближе мы подходили к его площадке, тем смурнее делалось на душе. Шкипидаров, тот тоже нервничал, хотя ему-то, спрашивается, с чего. Между Севастьяновым и Сопелкиной насчёт него уговора не было.

Наконец мы прошли в прихожую, всю заставленную тумбочками и шкафами. Из зеркала, висящего на стене, на нас глядели наши белые лица.

Почувствовав себя в безопасности, мы начали осваиваться в квартире. Первым делом осмотрели все комнаты, проверили туалет и ванную, прислушались к тишине за дверью, за которой жила соседка. Самой Чокнутой дома не было, она уехала на Пушкинскую к сестре, и квартира на ближайшее время была в полном нашем распоряжении.

– Пойду поставлю воду для макарон, – по-хозяйски сообщил Шкипидаров. Мы сидели в комнате на диване и разглядывали «Охотников на привале», копию с известной картины, висевшую на стене напротив и прикрывавшую дыру на обоях. Он уже поднялся идти, когда в прихожей зазвонил телефон.

– Это мама. – Он выскочил в коридор, и мы услышали его радостное: «Аллё?» Потом другое, уже не радостное. Потом третье, озадаченное и тревожное.

Мы отклеили глаза от картины и уставились на дверь в коридор. Шкипидаров был уже на пороге.

– Псих какой-то. Ошибся номером. Я ему говорю «Аллё?», а он какие-то: «Детки в клетке».

– Называется, спрятались, – возмутился я. Рука моя потянулась за коробком, но коробка в кармане не оказалось. Когда мы шли по улице – был. На лестнице – тоже был. Теперь, когда запахло горелым, коробок, как на грех, исчез. Всё работало сегодня не в нашу пользу.

– У вас в квартире чёрный ход есть? – спросил Щелчков, кусая на пальце ноготь.

Шкипидаров помотал головой: чёрного хода не было.

– Вот засада, – сказал Щелчков. – Значит, будем, как в Брестской крепости, обороняться до последнего солдата. Ладно, – он кивнул Шкипидарову, – иди ставь свои макароны. Погибать, так хоть на сытый желудок.

Шкипидаров ушёл на кухню, а мы снова воткнули глаза в картину. Там охотники обсуждали свои трофеи. Им-то хорошо, этим дяденькам. Сидят себе на поляне у костерка, знать не зная, что по городу Ленинграду бродит очень опасный зверь с человеческой фамилией Севастьянов. У них ружья, как у сторожа дяди Коли, у них собаки, а у нас ничего. Тимофей, общественное животное, даже тот прохлаждается неизвестно где.

Я тоскливо оглядел комнату, но, кроме швабры, седой и древней, с размочаленной и тощей щетиной, ничего похожего на оружие не заметил.

За окном сквозь занавеску в горошек проглядывал висячий фонарь. Дом напротив, как свечи на Новый год, то гасил, то зажигал окна. Часы на этажерке возле кровати показывали почти одиннадцать.

Я зевнул, откинулся на диване и стал думать обо всём понемногу. О валенках, которые мы спасли («кстати, где они сейчас, эти валенки?»), о Сопелкиной, о пожаре на Канонерской, о свисающей с носилок ноге. Сейчас она была в сапоге, сапог был облеплен грязью и присохшими к ней птичьими пёрышками. Второй сапог был такой же, и человек в нечищеных сапогах сидел, свесивши ноги в комнату и рукою опираясь о раму. Он протягивал мне ружьё, улыбался и говорил что-то тихо. Что-то важное про Фонтанку и крокодилов, и голос был дяди Коли Ёжикова, и лицо было точь-в-точь дяди-Колино, и рядом сидела Вовка и свистела в дяди-Колин свисток. Только голос у свистка был не медный, а тяжёлый, как у падающей авиабомбы.

Кто-то тряс меня за плечо. Когда я открыл глаза, то увидел лицо Щелчкова, стреляющее испуганными глазами.

– Севастьянов! – шептал он громко и тыкал пальцем куда-то в стену.

Я мгновенно вскочил с дивана, бросился к ненадёжной швабре и занёс её над головой, как копьё.

Дверь открылась, я метнул швабру. У порога раздался грохот и одновременно протяжный всхлип.

– Вы чего, совсем обалдели? – Шкипидаров, стоя на четвереньках, ползал по полу и собирал макароны.

– Я не знал, я думал – это маньяк. – Я с досадой посмотрел на Щелчкова.

– Да не здесь он, а там, на лестнице. – Щелчков нервничал и кусал ногти. – В дверь звонили, вы что, глухие?

– Это чайник, он у нас со свистком. Его папа привёз из Польши. Исполняет двадцать восемь мелодий, включая «Траурный марш» Шопена.

Шкипидаров собирал макароны и забрасывал обратно в кастрюлю. Макароны были скользкие и горячие и выскальзывали у него из рук, как живые.

– Ну их на фиг! – Шкипидаров не выдержал. – Давайте будем есть прямо с пола.

Он засунул макаронину в рот, но тут в прихожей что-то тихо задребезжало. Потом громче, потом звук прекратился.

Шкипидаров отвесил челюсть. Макаронина, воспользовавшись моментом, вылезла у Шкипидарова изо рта, стремительно сиганула на пол и забилась под отошедший плинтус. Шкипидаров приложил к губам палец и неловко поднялся на ноги. Это был уже не свисток от чайника, это точно звонили в дверь.

– Вызывай по телефону милицию, – еле слышно сказал Щелчков.

Шкипидаров кивнул, снял трубку и, прислушавшись, стукнул по рычажку.

– Не работает, – удивился он.

– Всё понятно, – сказал Щелчков. – Чёрной лестницы в вашей квартире нет, телефон они у вас отключили, этаж пятый, в окно не выпрыгнешь. Знали б, лучше дома остались бы, там хоть есть кого на помощь позвать. – Он задумался, тряхнул головой и с отчаянной решимостью произнёс: – Лучшая защита какая? Нападение! – Он сжал кулаки. – Значит, надо нападать первыми. Шкипидаров, ты здесь хозяин. Иди первый, открывай дверь.

Открывал он её целую вечность, мы даже устали ждать. Когда вечность наконец миновала, то картина, которую мы увидели, была самой заурядной и мирной.

На площадке не было ни души. Лишь на дохлой желтушной лампочке, что почти не давала света, грелись мелкие комары да мухи.

– Пошутили, – выдохнул Шкипидаров, вытирая ладонью лоб. – Витька Штукин из десятой квартиры. Или Колька Пуговкин из пятнадцатой. Их работа, шутники недоделанные.

– Нет, не Штукин, – сказал Щелчков. – И не Пуговкин.

Взгляд Щелчкова упирался куда-то под ноги, на темнеющий за дверью предмет – круглой формы и зелёного цвета.

На площадке лежала шляпа.

Мы переглянулись, не понимая, какого дьявола здесь делает эта шляпа. Я нагнулся и протянул к ней руку. Шкипидаров на меня как зашикает:

– Не дотрагивайся, вдруг заминирована!

Я сейчас же отдёрнул руку и зачем-то подул на пальцы.

– Может, вызовем на всякий случай минёров? – с перепугу предложил Шкипидаров.

Щелчков глянул на него, как на дауна.

– Ладно, в общем, вы как хотите, а мне это уже вот где сидит. – Он присел над шляпой на корточки. – Интересно, – удивился Щелчков, – вроде рыбой от подкладки воняет. Точно – рыбой. – Щелчков принюхался. – И похоже, это рыбка-колюшка.

– Может, лысый, который в шляпе? – неуверенно произнёс я. – Тот, что с удочкой на набережной стоял? И потом, на рынке, ну помните? Он безногого гармониста слушал.

– Да, весёлая собралась компания, – издевательски поддакнул Щелчков. – Сперва Сопелкина, потом этот псих, а теперь ещё лысый в шляпе.

– Всё равно не понимаю, хоть тресни. – Я костяшками постучал по темечку, чтобы лучше соображалось. – Севастьянову мы нужны для каких-то опытов, Сопелкину заставляет Севастьянов. А лысому зачем мы понадобились? Ловить на живца колюшку?

– Да, загадка, – согласился Щелчков. – А с шляпой что будем делать?

– В окно, в помойку, какая разница! – Одним махом я схватил шляпу и напялил ему на голову.

Щелчков даже не улыбнулся шутке. Обалдевший, он смотрел себе под ноги. Там, на пыльном полу площадки, лежала никакая не мина. Там лежали клочок газеты и ещё что-то скомканное и красное, пахнущее и солёно и сладко с лёгким привкусом увядшей берёзы. Будто воблу сварили в сахаре, перемешивая берёзовым веником. И без дураков было ясно: это был тот самый носок, принадлежавший тому самому человеку из той самой квартиры на Канонерской, которая сгорела недавно.

А рядом с ними как ни в чём не бывало лежал спичечный коробок с ракетой.