Если вы никогда не бывали на городских чердаках, считайте, что ваша жизнь прошла наполовину впустую. Чердаки – это целый мир, полный удивительных тайн и населённый необыкновенными существами. Другое дело, нужен особый глаз, чтобы всё это заметить и разглядеть, и даже особый угол, под которым надо смотреть на вещи. Но дана эта способность не каждому, только самым наблюдательным и упрямым, а кто сравнится в этих прекрасных качествах с десятилетними ленинградскими школьниками, какими были в те годы мои герои.

Во времена, о которых ведётся речь, чердаки были не те, что сегодня. На чердаках развешивали бельё, здесь держали всякую всячину, необязательную в повседневном быту или отслужившую свою службу, – массивные чугунные рамы от швейных машинок «Зингер», коляски с плетёным верхом, в которых некогда возили детей, но дети выросли, и ненужный транспорт переселился под городские крыши, спинки от старинных кроватей с толстыми зелёными шишками или зеркальными навинчивающимися шарами, птичьи клетки, рога оленьи, они же вышедшие из моды вешалки, и другие экзотические предметы тогдашнего городского быта. Чердаки запирались на ключ, ключ был общий, в каждой квартире свой, он хранился у ответственного лица, пользующегося особым доверием населения коммунальной квартиры. У нас в квартире таким лицом считалась почему-то Сопелкина, хотя какое может быть к ней доверие, когда я собственными глазами видел, как Сопелкина у соседа Кочкина воровала на кухне спички.

* * *

Мы стояли возле железной двери, ведущей на наш чердак. Одна половинка следа была по эту сторону двери, другая была по ту. Лёгонький луч фонарика прыгал по обшарпанному железу, натыкаясь то на хищного паука, нависшего над несчастной мухой, то на странные уродливые каракули, нацарапанные на ржавой двери. «Режу и выпиливаю по живому», – прочитали мы с трудом одну надпись. «Дети и старики без очереди», – нацарапано было ниже. И подписано: «Доктор С.».

Сразу захотелось назад – домой, к невыученным урокам, к передаче «Хочу всё знать», к гвоздю, который я обещал маме сегодня заколотить в стену, чтобы мама больше не говорила: «Гвоздя в стену забить не можешь». Щелчков тоже смотрел набычившись на эту живодёрскую шутку насчёт выпиливания и резьбы по живому.

Догадливый Тимофей Петрович, наше мудрое общественное животное, буквально в полсекунды сообразил, что настроения в коллективе упаднические, – пораженческие, можно сказать, настроения. Посмотрев на нас с печальным прищуром, Тимофей привёл цитату из классика:

Голос его при этом явно был рассчитан на то, чтобы задеть наше увядшее самолюбие.

Не сговариваясь, мы со Щелчковым одновременно вцепились в дверную ручку. Надежда, что чердак заперт, оказалась, увы, пустой. Дверь открылась без единого скрипа.

На чердаке было довольно светло. Полосы вечернего света, льющегося сквозь маленькие окошки, разгораживали чердак на части: тёмное перемежалось со светлым, как в лесу на картине Шишкина. Словно снасти флибустьерского корабля, воздух оплетали верёвки; на них дремали, свесив хвостики вниз, разнокалиберные стайки прищепок. Бельё, по случаю вечерней поры, было снято до последних подштанников.

Привидениями здесь вроде не пахло – только пылью да деревом от стропил. Наши страхи понемножечку успокоились. Щелчков уже насвистывал песенку «Лучше лежать на дне», его любимую, из «Человека-амфибии», он её всегда исполняет для поднятия боевого духа. Я сорвал с верёвки прищепку и нацепил её Щелчкову на нос.

Умное общественное животное не теряло времени зря – ткнувшись мордой в ковёр из пыли, оно сразу же пустилось по следу. След терялся возле старой кирпичной кладки давно недействующей печной трубы. Я внимательно исследовал кирпичи, они сидели вполне надежно.

– Ёксель-моксель, – сказал Тимофей Петрович, что можно перевести с кошачьего примерно как «Вот те на!».

Кот устроился верхом на верёвке и легонько на ней раскачивался, равновесие поддерживая хвостом.

В это время со стороны двери донёсся подозрительный шорох. Кто-то будто бы прошепелявил невнятно: «Детки в клетке», – или нам показалось?

С полминуты мы дружно вслушивались. Шорох больше не повторялся. Мы уже решили, что нам почудилось или это балуется сквозняк, но тут бухнула чердачная дверь, и раздался плаксивый звук поворачиваемого в замке ключа.

Щелчков первый подбежал к двери, что есть силы её толкнул, но в результате только отшиб ладони.

– Детки в клетке, – послышалось из-за двери хрипловатое сопелкинское контральто.

– Ёксель-моксель, – повторил Тимофей Петрович, спрыгивая с верёвки в пыль. – Как это я сразу не догадался! Чувствовал ведь, дело нечисто, но чтобы так вот обвести вокруг пальца! Одного не могу понять: зачем вообще ей понадобилось нас запирать?

– Из вредности! – ответил Щелчков. – Меня больше интересует другое: нам теперь здесь куковать до утра? Завтра в школу, придут родители, а у меня ещё уроки не деланы.

– В принципе, у нас есть топор. – Я примерился топором к двери, но Тимофей остановил мой порыв.

– Не советую, – сказал он, водя усами. – Шуму много, а толку ноль. Во-первых, все жильцы встанут на уши, во-вторых, ещё милицию вызовут. А милиция, оно тебе надо? Ну и в-третьих, у нас есть крыша, а крыша – это путь на свободу!

Я тоскливо поглядел на окно. Ему просто было так говорить: «По крыше», – с его-то четырьмя лапами. А каково нам, двуногим?

Тимофей отвлёкся от разговора и всмотрелся в косую тень от проходящей под потолком балки.

– Нашёл! – промяукал он из тёмной полосы на полу. – То колечко, которое было на попугае.

Мы сейчас же поспешили к нему. Возле носа Тимофея Петровича лежало мелкое металлическое колечко – неяркое, едва различимое, пройдёшь мимо такого и не заметишь.

Я мгновенно протянул к нему руку, но Щелчков каким-то хитрым манёвром подвёл свою ладонь под мою и быстро накрыл находку. Я уже собрался сказать, что думаю по этому поводу, как вдруг заметил, что рука у Щелчкова какая-то подозрительно волосатая. И ногти на ней ржавые, как железо. А на пальцах, под зарослями волос, незаметно, как коряги в воде, проступают синеватые буквы. По буковке на каждом, кроме большого. Из букв складывалось короткое слово. С пятой или шестой попытки мне удалось его прочитать. Там было написано: «СЕВА».

– Детки в клетке, – сказали сверху.

Я вздрогнул и поднял голову.

И увидел над собой два лица – одно Щелчкова и одно не Щелчкова. У Щелчкова было лицо испуганное, не у Щелчкова – незнакомое и небритое.

– Севастьянов моя фамилия.

Незнакомец переменил руки; правая, что накрывала кольцо, теперь тянулась к нам обоим с рукопожатием, а её место заняла левая. Механически, не понимая, что делаю, я пожал протянутую мне руку. Ладонь была пыльная и холодная и состояла из бугристых костей, обёрнутых в шершавую кожу.

– Случайно прогуливался по крыше и услышал на чердаке голоса. Дай, думаю, загляну узнаю – может быть, человеку плохо. – Он внимательно посмотрел на нас. – Лечебная помощь требуется? Руку ампутировать или ногу? Вырезать ненужный аппендикс? Кости править – это тоже пожалуйста. Можно трепанацию черепа. Ого! – Он радостно встрепенулся, увидев у нас топор. – К тому же со своим инструментом!

– Мы здоровые, спасибо, не нужно, – попытался улыбнуться Щелчков в ответ на эти неуместные шутки.

– Вот мы это сейчас и выясним. – Севастьянов незаметным движением вынул непонятно откуда остроносый хирургический нож. – И заодно узнаем, какое такое сокровище вы хотите от меня утаить.

Он чуть-чуть приподнял ладонь и сразу же её опустил.

При виде его зверского инструмента на меня вдруг навалилась икота.

– Лучшее средство против икоты – удалить язык. – Севастьянов поманил меня пальцем.

Я сразу же перестал икать и дёрнулся в чердачную полутьму. Щелчков дёрнулся за мной следом, но не рассчитал скорости и с разбегу налетел на меня. Я не устоял на ногах и грохнулся на холодный пол. Щелчков повалился рядом, мы лежали, как два барана, которых отобрали для шашлыка.

– Объявляю пятиминутку отдыха, – удовлетворённо кивнул мясник, поигрывая опасным скальпелем.

Он поднял из-под ног колечко и стал рассматривать его и обнюхивать.

– Фу-ты ну-ты! – сказал он скоро. – Дрянь! Дешёвка! Ширпотреб из латуни. Ну-ка, ну-ка, здесь какие-то буковки… – Он принялся читать по слогам: – «Канонерская, 1, кв. 13. Поймавшему вернуть Кочубееву». Так-так-так, – задумался Севастьянов. – Дом один, квартира тринадцать. Хе-хе-хе, вернуть Кочубееву. Что ж, написано вернуть, так вернём, почему бы не навестить брательника.

В глазах его мелькнул огонёк. Только был он какой-то волчий, людоедский какой-то, не человеческий. Севастьянов стоял, задумавшись. Скальпель в его вёрткой руке выделывал над ухом фигуры. Мы лежали на полу неживые, наблюдая, как блестящее остриё то выписывает мёртвые петли, то уходит в смертельный штопор.

Всё это недолгое время кот крутился возле ног Севастьянова. Он крутился не просто так, а зажавши в своих зубищах конец сорванной бельевой верёвки. Кот, единственный среди нашего коллектива, не поддался расслабляющей панике.

– Ладно, подождёт Кочубеев. – Севастьянов спрятал кольцо в карман и снова посмотрел в нашу сторону. – Ну-с, молодые люди, кто из вас желает быть первым?

Я скосил глаза на Щелчкова. Судя по упорному взгляду, с каким он не смотрел на меня, я понял, что пальму первенства Щелчков уступает мне.

– Раз желающих нет… – Севастьянов на миг задумался. – Начнём с крайнего.

Крайним был, естественно, я. Такое уж у меня дурацкое свойство – всегда быть крайним.

Мастер хирургических дел уже натягивал на себя колпак и прятал щетину на подбородке под заношенную марлевую повязку.

– Давненько я не практиковал по живому. – Глаза его блестели и бегали, а скальпель в волосатой руке делал в воздухе воображаемые надрезы. – Ну, храни меня Гиппократ.

Он сделал волевой выдох и решительно шагнул к нам. Вернее, хотел шагнуть, но что-то там у него заело – туловище пошло вперёд, ноги же остались на месте, словно приросли к полу. Через секунду Севастьянов уже лежал, отплёвываясь от чердачной пыли, а сверху на нём сидело наше доблестное общественное животное и подмигивало нам хитрым глазом. Ноги неудачливого хирурга были стянуты бельевой верёвкой, скальпель при падении тела выскользнул из волосатой руки и скромно лежал в тенёчке на безопасном от Севастьянова расстоянии.

Надо было пользоваться моментом, и мы им моментально воспользовались: дружно вскочили на ноги и кинулись к незарешёченному окну.