Узенький луч фонарика шарил по его телу. В поисках лучу помогала ловкая, уверенная рука подозрительно знакомого цвета. Пальцы мягко скользили по паутине, раздвигали её, трогали кожу, секунду медлили и бежали дальше. Иван заметил, что клок паутины срезан на левой стороне груди под соском. Маленький, почти незаметный.

– Алик, – спросил он сонно, – вы что-нибудь потеряли?

Рука дёрнулась и ушла в темноту. Луч фонарика мгновенно погас. Иван Васильевич потянулся к тумбочке и засветил грибок ночника. Сосед ворочался у себя на койке, скрипел пружинами и сопел в подушку. Пятки его коричневых ног, торчащие из-под серого одеяла, были красные, как варёные раки.

– А? – оторвал он голову от подушки. – Не имеешь права, начальник. Пускай Жмуриков с Елдоном горбатятся, а у меня законный больничный. Я теперь в свои говнодавы до тринадцатого числа не влезу. Пока не выпишусь.

«Бредит, что ли? – удивился Иван Васильевич, позабыв о неприятной причине своего полночного пробуждения. – Может, позвать врача?»

Сосед свесил ноги с кровати и громко почесал грудь. Затем сунулся за сигаретами к тумбочке.

– Слышь, а который час, что ты меня так рано поднял? – Лицо его было вроде заспанное, и если бы не клок паутины, срезанной у Ивана Васильевича, пока тот мучался ночными кошмарами, можно было списать случившееся на сонный бред. Алик вытряхнул на ладонь сигарету и заговорщицки посмотрел на Ванечку. – Если я в форточку покурю, как думаешь, не заметят? А то в сортир вчера захожу, так там места живого нет – накурено как у негра в жопе.

– Я не знаю. Курите, если хотите. Времени сейчас начало четвёртого.

– То-то я смотрю, что темно. Слышь, сосед, раз такая рань, может, дерябнем, пока начальства не слышно? А то второй день лежу, а ещё ни в одном глазу. Я ставлю, у меня есть. Я, пока им шмотки сдавал да пока они клювом щёлкали, пронёс под яйцами два флакона. Ты «Зубровку» как, уважаешь? Вижу, что уважаешь. Какой нормальный мужик не уважает «Зубровку»! Её только пидорасы не пьют, евреи и импотенты. Ты, надеюсь, не импотент? Шучу, не обижайся, это у меня шутки такие. Примем сейчас по стакану, посидим побазарим за жизнь. А после медсестёр кликнем – в шашки на поддавки играть. Я приметил вчера парочку практиканточек – попки, сиськи, всё при себе. А, Васильич, отъедимся на больничных харчах?

И, не дожидаясь согласия Вепсаревича, негр Чувырлов сунул руку под свой матрас и извлёк оттуда флакон «Зубровки» с пучеглазым зубром на этикетке.

* * *

К четырём утра, когда первая контрабандная бутылка «Зубровки» была отправлена на вечный покой по причине ликвидации содержимого, а из тайника извлечена следующая, Альберт Евгеньевич для Ивана Васильевича окончательно превратился в Алика, а безликое, церемониальное «вы» незаметно перетекло в «ты».

– …Я ему: а ты ху-ху не хо-хо? А он мне табуреткой в хлебало. Видишь шрам? Это от табуретки. Ну, когда я после-то оклемался, вот уж отметелил урода… И за Люську, и за Наташку, и за то, что мой стакан выпил, пока я поссать ходил. Не, Вань, ты скажи, прав я или не прав? Это что, по-твоему, справедливо, когда, к примеру, отошёл ты поссать, приходишь, а стакан твой тю-тю, выпили твой стакан?

– Алик, у меня тост! Предлагаю выпить за справедливость! – Ванечка взял стакан и неловко поднялся с койки. – Офицеры пьют стоя, – мрачно добавил он, вспомнив, как на сборах под Лугой они надрались в день приезда до чёртиков, а после переблевали весь плац, когда наутро принимали присягу.

Негр Алик и опутанный паутиной Ванечка выпили и запили водой из казённого инеболовского графина. Из-за неплотно занавешенной шторы вовсю пробивался свет, короткая весенняя ночь мягко переходила в утро.

– Я же не всегда чёрным был. – Алик докурил сигарету, выкинул её в открытую форточку, вернулся к койке и заскрипел пружинами. – Это у меня неожиданно проявилось. Лёг с вечера белым, утром проснулся чёрным. Баба тогда со мной знакомая ночевала, так ей «скорую» пришлось вызывать, это после того, как она меня такого увидела. Сам-то я ничего, привык, даже нравится. Нет, без балды, серьёзно. Ты вот когда-нибудь замечал, что наши бабы на чёрных мужиков больше кидаются, чем на белых? И самая, между прочим, перспективная кровь после этого получается. Пушкина одного возьми. Слыхал, что у него на елде десять воробьёв умещалось? Говорят, уместилось бы и одиннадцать, да только лапка у одиннадцатого соскальзывала.

– Насчёт воробьёв – не знаю, но про Пушкина есть вот какая история. Однажды Пушкин загадал Дантесу загадку: «Чем поэт Херасков отличается от поэта Шумахера?» Дантес думал, думал, а Пушкин видит, что тот не знает, и говорит: «Тем же, чем парикмахер от херувима. У одного хер спереди, у другого – сзади». Дальше…

– Знаю, – перебил Ванечку негр Алик. – Дальше Дантес обиделся, что Пушкин такой умный, а он дурак, и увёл у него жену. Вань, – Алик вдруг подмигнул Ванечке и кивком показал на дверь, – ты пока посиди, а я разведаю насчёт девочек. Тебе какие больше нравятся, чёрненькие или беленькие?

Ванечка улыбнулся пьяно, взял с тумбочки соседову «Приму» и, забыв, что он, вообще-то, не курит, сунул в зубы мятую сигаретину.

Вот тогда-то и появилась ОНА.