Лупить мне никого и не пришлось. Первым в открывающуюся дверь ломанулся Дима и отшвырнул стоящего у себя на пути в сторону. Мельник, влетевший сразу за ним, тут же ударил его арматуриной куда-то по плечу. Судя по хрусту, что-то сломал. Мент, разбрызгивая кровь, упал на пол, закричал. Второго срубил Димон. Сначала по правой руке, протянувшейся к тумбочке, и сразу по левой, которой мужчина пытался прикрыться. Этого я узнал. Тот самый с лошадиной мордой, что пугал меня у гаражей. Третьим ударом Димон попал в ключицу, и тут хруст был погромче. Да и вопль посильнее. Отлетев в сторону, он врезался в окно и разбил его. На улице зазвенели осколки, кто-то крикнул.

Дверь туалета открылась, и на пороге встал третий с вопросом:

— Вы чего расшум…

Договорить он не успел. Развернувшийся Дима попал железкой наотмашь по челюсти. И тут же — коротким замахом вдогонку куда-то по плечу.

Еще один крик — и мы дружной гурьбой выскочили из номера. Снизу на лестнице послышались голоса, топот обуви, причем, как мне показалось, стремились познакомиться с нами не только дамы. Но мы скромные и вот уже, спотыкаясь, бежим по служебной лестнице.

Во дворе пока тихо, весь гвалт где-то сзади остался. Дима первый срывается с места и, бросив на ходу: «Угол Русанова и первой Курской», — исчезает в темноте. Мне тоже хочется бежать, но Витек придерживает меня за рукав:

— Шапочку сними.

Блин, пошел бы я сейчас по улице, весело было бы. Я стащил с головы самодельную балаклаву. Сунул в карман куртки, пригладил волосы.

— Пойдем, только спокойно, не метушись, — снова успокоил меня Мельник.

Пока шли до тачки, я все ждал, что сзади кто-то закричит «Стой!». Но нет, никто и ничего. В подворотне сели в машину. Витек бросил на пол загремевшие железки, залез на заднее сиденье. Вот тут я первый раз пожалел, что тачка у меня двухдверная. Завел двигатель, тронулся.

— Тише только, не газуй, — успокоил меня Мельник. — Взлетишь — не сядешь. Давай по трамвайным рельсам, Димку заберем.

Хорошо сказать — езжай. Вот тут один трамвай поворачивает направо, а другому — дорога прямо. Скосил взгляд на Витька — ага, в сторону смотрит. Значит, туда. Наш третий ждал нас на первом перекрестке. Я даже не останавливался, притормозил, он запрыгнул и уселся рядом со мной. Только начал разворачиваться и вдруг увидел ментовский УАЗ, едущий навстречу.

— Алкаша в вытрезвитель везут, — успокоил меня Дима и показал на одноэтажное здание слева от нас. — Давай прямо.

Выехали на другую улицу, и я повернул к Оке. Миновали гостиницу, оставив ее слева, универмаг, возле которого впервые заметили московских гостей. Я скосил взгляд и увидел, что Димон в руках вертит пистолет «лошадиной морды». Точно, лежал в кобуре на тумбочке. Я эту деталь интерьера почему-то сразу запомнил.

— Ты зачем пушку скоммуниздил?! — Меня начал бить отходняк. Я остановился прямо на мосту.

— Случайно цапнул… — Димон развел руками, наставляя на меня ствол. Я одной рукой рулил, другой отвел от себя оружие. — А че, какие-то стремные чуваки, с пушкой…

— А Мельник тебе не сказал?

— Витек, а что ты мне должен был сказать? — Наш подельник обернулся к товарищу.

— Да не парься, это менты приблудные. Не орловские. Москвичи какие-то…

— Ну и что? Хоть менты, хоть торгаши, мне без разницы. А пестик — говно, конечно, пукалка, чтобы застрелиться можно было. Из этой хрени за десять шагов в сарай не попадешь, — презрительно сказал он и бросил пистолет на коврик к арматуре. Я ударил по тормозам.

— Да вы охренели?! Нельзя так с оружием!

Вышел из машины. Оглядевшись, собрал все наши железки в тряпичную сумку, включая пистолет «лошадиной морды» и кобуру, протирая все шапкой. После чего запрыгнул на высокий бордюр, подошел к перилам и по одной вещи выбросил в Оку. Последней полетела шапочка в паре с сумкой. По реке еще плыли одиночные льдины, и я подумал, что, будь похолоднее, пришлось бы постараться, чтобы железобетонно избавиться от улик.

По возвращении в машину застал бурную дискуссию на тему «Будут ли орловские менты вписываться за московских».

— …зуб даю, застегнут рты и будут молчать в тряпочку, — убеждает Дима Мельника. — Иначе им самим уголовка светит. Приехали в город, избили человека, да еще пушку пролюбили… Вот увидишь, скажут, что сами подрались по пьяни, и все. Слушай, а что мы сюда поехали? — Это он уже мне. — Давай разворачиваться, нам же на Выгонку.

Пока ехали, парни молчали. Ладно, потом обсудят. А лучше будет, если забудут.

Высадили Диму, и, прощаясь, я протянул ему четыре четвертака.

— Не подумай, что купить тебя хочу. От чистого сердца. Помог, не отказал.

— Да брось ты, — отвел мою руку парень. — Димка рассказывал, как твой отчим за него хлопотал. И ты молодец, не стал в углу плакать, по кабинетам правду искать. Пошел и сделал. Уважаю. Да и так — прикольно же вышло.

— С меня простава тогда. Собирайтесь в нерезиновую в гости, «Националь» не обещаю, но что-нибудь попроще организую. Я номер телефона Мельнику оставлю.

С Витьком ехали молча. Только возле самого дома он, уже выйдя из машины, сказал:

— Ты не переживай, никто ничего не скажет. Мы с Димкой… да ну, говорить не хочу. Если что, я тебя не знаю. Давай, Викторычу привет. Я к нему зайду обязательно.

Мы жмем друг другу руки, и я уже со спокойной душой отправляюсь к матери. Говорить ей или промолчать? Орел — город маленький, все друг друга знают. Парни-то ничего не скажут, не из болтливых. А вот мать?

Возле подъезда я сел на лавочку. Только теперь меня отпустило напряжение, которое держало с самого утра. Как Мельник сказал тогда, что замочить гадов — хлопотно, с того момента будто сам не свой был. Правильно ли я сделал? Может, надо было сдать этих ментов чекистам, и с концами? Приедут вместо них новые или дело кончится на этих? А вычислят парней? За своих милиция, в принципе, должна землю рыть. Или нет? И машина моя, как бельмо на глазу, крутилась там целый день. А, сгорел сарай, гори и хата! Даже если глупость сотворил, все уже случилось. Значит, и жалеть нечего.

* * *

Спал я спокойно, без сновидений. И не вскакивал среди ночи с постели, вспоминая поломанные конечности и челюсти избитых ментов. Панова ночевала в больнице, и я бессовестно проспал. Глаза продрал почти в девять часов. Умылся, позавтракал, собрал еду — и в травматологию.

Федя уже чувствовал себя получше. Температура была вечером, что не удивительно при таких травмах. Позаглядывать бы в палаты, поискать вновь прибывших. Смотришь, и встречу кого знакомого. Да кто же меня пустит?

Но новости поступили от матери студента, мне даже спрашивать не пришлось. Она и рассказала, что вечером привезли сразу троих жестоко избитых, и лежат они в отдельной палате. Ну ладно, Пановой говорить ничего не буду. Язык без костей. А Феде ведь намекнуть можно? А с другой стороны, я вспоминаю, какой он правильный, до тошноты прямо — и это говорит за то, что лучше промолчать. Чем меньше народу знает, тем спокойнее. А узнает он своих обидчиков, так я тут уже ни при чем.

Как-то время незаметно прошло. Вот вроде только что в больницу ездил, а уже четыре вечера. Пора и в путь. Увидел возле хлебозавода ларечек, остановился, купил баранок, захотелось почему-то. Буду ехать и грызть по дороге. Чаю сейчас только в термосе заварю.

Никто меня не останавливал, и я проехал сквозь Орел на север, подгадав «зеленую волну».

И на стационарном посту гаишники не посмотрели в мою сторону. Даже обидно стало немного — я на такой крутой тачке, и никому не нужен. Разогнался потом до сотни и поехал, изредка обгоняя грузовики. Пустая почти дорога, хорошо.

Позади уже остались Мценск и Чернь. Да и Плавск я практически проехал, вон, слева уже Курган Славы, который у них на северной окраине. Считай, треть пути позади. Надо притормозить немного, бараночку с чайком заточить, а то на ходу — это не еда. Только подумал, как увидел впереди какое-то скопление машин. Авария, что ли? Забыл про перекус и двинулся дальше. Как подъехал поближе, обнаружил малый джентльменский набор: ментов и виновников торжества.

Блин, вот как на пустой почти дороге, безо всяких поворотов, можно такое натворить? И ведь не стемнело еще. «Жигуль» всмятку, живого места не осталось, такое впечатление, что его жевал какой-то великан, а потом выплюнул. Чуть поодаль — грузовик, «зилок». Ну, этому только морду слегка помяло. Сколько же тут жертв? Но вижу пока одного, лежит прикрытое каким-то покрывалом тело, а рядом сапог стоит. Обычный, кирзовый, сильно ношенный. Пешехода сбили? Вот что и страшно: если обувь слетела, можно не проверять, сто процентов труп. Иногда метров на пятьдесят улетает. Может, скорая всех пострадавших увезла? Потому и нет их до полного набора?

Я остановился возле гаишников, копошащихся с рулеткой.

— Помощь нужна? Я медик.

— Нет, этому, — кивнул на тело сержант, — уже не надо.

— А в «жигуле»? Там даже модель не разобрать.

— Не, в нем пострадавших нет. Вон, стоит, — показал гаишник на мужика, топчущегося у разбитой машины.

Тот вдруг сорвался с места и подбежал к нам:

— Вы в Москву? Подвезете? Мне просто надо срочно! Жена рожает!

— А ДТП оформлять, протокол?

— Фигня, парень, завтра вернусь! Все бумаги оформим, я договорился! Тем более что я пострадавший. Ну, возьмешь? Надо, так заплачу, только довези побыстрее!

— Ну садись, если все вопросы решил.

Я медленно проехал мимо места аварии, потом набрал скорость.

— Нет, представляешь, — скороговоркой забубнил мужик, — я еду, навстречу — грузовик. Тут выскочил откуда-то хрен этот, прямо под колеса «зилку». Пьяный, наверное. Тот уворачиваться начал, но все равно зацепил, даже затормозить толком не успел — и в меня. Слушай, ты знаешь, где роддом возле «Ждановской»? Мне туда. Я говорил, что жена рожает? Представляешь, три года не беременела, а тут получилось! А я еду, а он…

— Слышь, помолчи немного, — остановил я его. — Знаю я этот роддом, завезу. Чай будешь?

— Буду, — кивнул мой пассажир. — Меня Саней зовут. Представляешь, позвонили, говорят, забрали Маньку мою в роддом, а ей по срокам еще три недели ходить. Вот как этим врачам верить? Я тогда в машину — и ходу…

Молодой, тридцати нет. А издалека намного старше казался. И ни царапины. Даже не верится, что он в такой передряге побывал. Видать, его день еще не наступил. Но болтать не перестанет, это из него адреналин выходит. Я достал термос, подал ему.

— Наливай. Только без сахара. В бардачке баранки, бери.

Так и доехали мы до Москвы. Мужик с жены переключился на разбитую машину, потом успокоился, задремал даже. Но все равно я узнал про него, его жену Машу, работу, командировку и все остальное. Успеваемость в третьем классе только не осветил. А машина оказалась служебной, поэтому и переживаний особых не было. В аварии он не виноват, оформят документы, спишут. И новую получит.

* * *

Хорошо дома. Привык я уже тут, в этой квартире. Естественно, менять ее на что-то не хочется. Да и вложился я в нее — дай боже. Деньги эти мне, конечно же, возвращать никто не будет. Надо у старших товарищей спросить, вдруг посоветуют что дельное. Не может быть такого, чтобы выход не нашелся. На крайний случай пойду искать защиты у Гали. Уверен, у принцессы с решением такого пустяка проблемы вряд ли появятся. Но как же мне не хочется к ней обращаться! Должен ведь буду, а это последнее, что мне надо. Не бойся, не верь и не проси. Вот принцип, по которому можно жить в обществе Брежневых, Циневых и иже с ними.

И выспался на славу. С утра в институт надо обязательно съездить. К Чазову — завтра, это мне вечером Морозов сообщил. Так что сегодня — только учеба.

Интересно, кого это принесло? Звонят в дверь, как на пожар. Ага, моя милиция меня бережет. Участковый наш, встречался я с ним. Вот только фамилию его никак не вспомню, вылетела из головы напрочь.

— Гражданин Панов? — Подозрение так и сквозило в его голосе, будто он точно знал, кто здесь живет, а вышел кто-то другой.

— Ага, — кивнул я. — Он самый.

— Я пройду? — И, не дожидаясь разрешения, милицейский лейтенант отодвинул меня и протопал в квартиру. А за ним… Еще трое. К бабке не ходи — опера. Короткие стрижки, колючие глаза. Махнули ксивами. Что-то там оперуполномоченные 33-го отделения милиции.

— Что-то случилось? — спросил я в спины довольно бодро продвигавшегося непрошеного народа.

— Что-то случилось, — ответил участковый. — Видеомагнитофон импортного производства чей? — показал он на видеодвойку.

— Мой.

— Вот постановление на обыск. — Один из оперов сунул мне бумагу. — Товарищи понятые, пройдите.

В квартиру вошли местный дворник в компании с каким-то бомжеватым товарищем.

— Видеомагнитофон «Филипс». Серийный номер CP 349492. Все видят?

Понятые покивали. А я, честно сказать, впал в ступор. Быстро же ответка за Орел прилетела. Официально избиению ход побоялись дать, зато в запасе оказались вот подобное. Или это часть общего плана?

— Пишем протокольчик, расписываемся.

Опера для порядка пошарились по квартире, но особо ничего не трогали, похоже, знали, за чем шли.

— А вам, Панов, придется пройти в отделение. Расскажете, как крали технику у советских граждан. Напоминаю, что чистосердечное признание по закону смягчает вину.

От такого хамства я онемел. К такому я готов не был, это точно.

— Что стоим, гражданин Панов? — начал подгонять меня мент. — Паспорт не забудьте.

Минут через пять я жертвенным бараном плелся за лейтенантом. Что случилось?

До отделения пешком дошли — да и что тут, метров двести если есть, и то хорошо. Я почему-то больше боялся перспективы пропустить пары по политэкономии.

Меня тут же отвели к дежурному, попросили выложить все из карманов. А что там — три рубля с копейками, ключи в связке и паспорт. Все мое добро вместе с часами отправилось в конверт из оберточной бумаги, а меня без объяснений запихнули в обезьянник. Вернее, это потом станет аквариумом и обезьянником, а пока никаких панорамных решеток, обычная камера, не очень большая. Хотя нет, вру, в этой ни источника водоснабжения, ни сортира не было. В углу на голых дощатых нарах спал какой-то синяк, источавший дикое амбре из употребленного, наверное, за неделю. Чуть поодаль от него бодрствовал еще один, лет сорока щупленький мужичок с нечесаными сальными лохмами и землистого цвета лицом. Этот уже мучился от похмелья, пытаясь прогнать недуг древними экстрасенсорными практиками — схватился ладонями за виски и слегка раскачивался вперед и назад.

Я сел и постарался отвлечься от происходящего. Говорят, помогает. Вон, академик Вовси, ну, который у Булгакова в «Мастере» доктор Кузьмин, хвастался после отсидки по делу врачей, что в камере целый учебник в уме придумал, а потом, как вышел, сел и записал. Впрочем, мне столько сидеть не хочется. Так что я пытался сочинить отчет для другого академика, Чазова. Что рассказывать, о чем сообщать. Увлекся я этим делом, даже не обратил внимания, когда замок в двери загрохотал.

— Панов? С вещами на выход! — рявкнул кто-то невидимый мне с порога.

Какие вещи? Усы, лапы и хвост — вот и все мое имущество. Меня повел по коридору, потом по лестнице хмурый сержант. Остановил перед какой-то дверью, постучался, дождался звукового сигнала и завел в кабинет.

— Присаживайтесь, Панов, — показал мне на стул хозяин кабинета. — Моя фамилия Пилос, Аркадий Борисович.

Я сел и уставился на своего визави. Толстяк в очках с большими диоптриями. Минус пять, наверное. Как он еще в органах служит и комиссии проходит? Или таблицу оптометрическую наизусть выучил? Лысина на полголовы — очень весело, если учесть, что его фамилия с латыни переводится как «волосатый». Костюмчик сильно жизнью потрепан, небось, на локтях пиджак уже прохудился местами. Да и галстук как бы не от папы в наследство достался.

— Короче, гражданин Панов Андрей Николаевич, — сказал он, аккуратно разложив перед собой несколько листов бумаги. — Возиться мне с тобой некогда. Давай я тебе все перспективы обрисую, а ты сам выберешь. Статья сто сорок четыре Уголовного кодекса РСФСР. Кража. Пункт первый — до трех лет, либо исправработы до двух, или даже вообще — штраф. Пункт второй — это когда повторно или с проникновением в жилище, ну и далее неинтересно, от двух до семи. Пункт третий — группой лиц, так тут санкция с четырех до червонца. Плюс конфискация. Смотри, Панов, ты же первоход, сейчас быстренько признаешься, получаешь наказание, не связанное с лишением свободы. Помощь следствию и добровольное сотрудничество гарантирую. Или даже явку с повинной оформим. Вообще красота! — чмокнул он губами, типа и сам бы хотел чистуху составить, но только по старой дружбе уступает такой лакомый кусочек мне.

— А госнаграды помогут? — поинтересовался я. Вовлекся в торг, значит.

— А есть? — спросил Пилос и нацелил ручку в листок.

— Да. Грамота от МГК и от Моссовета. Плюс памятный подарок.

— Конечно! Это обязательно зачтется! — радостно ответил мент. — Точно условно дадут, месяцев шесть, не больше!

— Вы уж извините, а можно все-таки узнать, а что же я украл? — как можно более осторожно спросил я.

— Вот раззява. — Он даже руками развел. — Пожалуйста, заявление от гражданина Извольского, проживающего по адресу: Столярный переулок, сорок… Ага, нашел! Двадцать первого марта неустановленные лица в промежуток между пятнадцатью и девятнадцатью часами проникли… Похищен видеомагнитофон «Филипс»…

— Ага, понятно. Можно листик бумаги у вас попросить? И ручку.

Обрадованный колобок (как же, на ровном месте палку срубил — кражу раскрыл, с чистосердечным!) дал мне необходимое.

— В свободной форме: я, такой-то, тогда-то, имея умысел, подробнее только, ничего не пропускайте.

— Извините, а «прокурору города Москвы» — должность с какой буквы писать? Со строчной или прописной?

— Ах ты… Щенок! — Он вырвал у меня листик, скомкал и бросил в урну. — Да ты!.. Меньше червонца хрен получишь! Все кражи через день на себя примешь! Сапоги мне лизать будешь!

— Вы бы для начала потрудились уточнить, где я был двадцать первого марта, — сказал я.

— И? На Луну летал? Был у бабушки в Архангельской области? — насмешливо спросил он. — Мы все проверим, Панов. Мне тут такие песни уже тысячу раз пели.

— С девятнадцатого по двадцать пятое марта сего года я был, гражданин Пилос, в городе Вене, столице Австрийской республики, о чем можно узнать из отметок о пересечении границы в загранпаспорте, сданном в ОВИР. Ну и из свидетельских показаний лиц, бывших со мной. Списочек составить? А на Луну не летал, извините.

У Пилоса вдруг проявилась неожиданная потливость — он с минуту тщетно пытался вытереть лицо. Представляю, что за мысли кружились у него в голове: чувак с госнаградами, место жительства, знакомые, забугорье в качестве алиби… Сейчас напишет жалобу, потом отбрехивайся до китайской пасхи. А на финише, если повезет, то выговор. А ведь могут и неполное служебное впаять, тут как судьба повернется. И не сажать тоже нельзя — сверху позвонили, попросили поработать с борзым студентом.

Дверь за моей спиной открылась, и очень знакомый голос сказал с порога:

— Аркадий Борисович, вот, возвращаю вам… — Процокали каблучки, и я увидел лейтенанта Видных. Эх, женщина-мечта! Достанется же кому-то эта трешка в форменном кителе… — Панов? Что ты опять натворил? — Это она на меня внимание обратила.

— Да мы тут с товарищем Пилосом решаем, как выйти из затруднительного положения.

Повисла недолгая пауза. Видных что-то просчитывала в голове. Словно калькулятор.

— Не буду мешать, — наконец холодно сказала она и вышла из кабинета.

Это Видных пока не поняла, кто тут в затруднительном положении оказался. А Аркадий Борисович все понимает. Моментом спрятал бумаги в ящик и метнулся за ней:

— Анна Петровна, одну минутку!

Ну, не минуту он был там, конечно. Чуть подольше. И не вернулся, Видных за себя прислал. Тут все и выяснилось.

Позвонили сверху. Прозрачно намекнули. А тут подвернулся Извольский с темой украденного видика и заявлением от некой добровольной помощницы милиции, сообщившей, что у соседа, ведущего асоциальный образ жизни, недавно появился видеомагнитофон, на котором тот устраивает просмотры… Дальше включился конвейер. Видик у меня изъяли, терпилу, похоже, попросили поправить номерок в протоколе.

— У меня чек остался после покупки, — холодно сообщил я мрачной Видных. Ей тоже не улыбалось улаживать все это дерьмо. — Грубо работаете!

— Я к этому всему отношения не имею! — Дознавательница развела руками. — Если чек есть, это, конечно, все меняет.

— Даже свидетели покупки в наличии.

Мне принесли самое искреннее извинение и вообще. И еще — раз сигнал был, то следователь магнитофон все же изымет. Вместе с чеком. Составят акт, все по закону, на дачу себе никто не утащит. Быстро проверят и вернут. Дело пары дней. Ну максимум — неделя, точно.

А на соседку посоветовали написать заявление о клевете и ложном доносе. Ничего ей, конечно, не будет, но нервы потреплют, в следующий раз подумает. Я вздохнул и пошел домой, чек искать. И думать: как сделать так, чтобы эта старая грымза забыла про меня навеки? А еще лучше — чтобы штаны меняла, когда только вспомнит. Ибо достала уже.

И политэкономию я пропустил!