— Он мертв.

Стоило мне бросить взгляд на тело грузного мужчины с дыркой в голове и валяющимся рядом пистолетом, как я не выдержал и выдал в эфир банальность. Геворкян недовольно посмотрел на меня, сделал знак свалить обратно в прихожую.

— Я знаю, что он мертв, — полковник Балашов удивленно поднял очки, узнал меня, потом легонько кивнул. — Мы вас вызвали к жене Семена Кузьмича. У нее истерика и сердце болит.

Семена Кузьмича? Я присмотрелся к телу на ковре. Точно, Цвигун. Зам Андропова, смотрящий от Брежнева в КГБ. Значит, съел-таки пулю. И ведь как чуял — с утра что-то крутило внутри, накатывали плохие предчувствия. А как нас дернули на чью-то дачу в Усово, возле которой стояло несколько «Волг» с мигалками, сразу понял — процесс пошел. Теперь-то ясно, что именно началось. Дележка власти. По жесткачу.

Валентин потянул меня за рукав халата в спальню, следом за доктором. Там на кровати лежала пожилая плачущая женщина с мокрым полотенцем на лбу. Хотя ни фига она не пожилая, полтинник с хвостиком, наверное. Шестьдесят максимум.

— Добрый день, Роза Михайловна, — доктор подошел ближе, достал фонендоскоп. — Примите мои искренние соболезнования.

Ого, а Геворкян знает вдову! Хотя чему удивляться? Естественно, за столько лет работы запомнишь.

— Авис Акопович, — жена Цвигуна приподнялась, высморкалась в зажатый в правой руке платок. Перевела дыхание и вдруг закричала, больше адресуясь в гостиную, где работала бригада следователей: — Его убили! Понимаете?! Убили!

— Давайте поспокойней, сейчас я вас послушаю, кардиограмку снимем, — и уже мне тихо на ухо: — Андрей, набери-ка феназепама. Одну ампулу, в мышцу.

— Может, реланиум сразу? — прошептал я в ответ.

— Попридержим пока большие пушки. Да и нет лекарства от горя.

Кардиограмма ничего не показала, давление было чуть выше обычного для женщины. Решили на всякий случай сделать внутривенно кубов пять магнезии. А что, инъекция длинная, само по себе введение отвлекает сильно — то в жар пациента бросит, то пройдет, приходится рассказывать вводящему о своих ощущениях, руководить процессом. Ну, и легкий седативный эффект тоже есть.

И сделал это очень вовремя, так как у входа зашумело, и в дом вошли сразу несколько важных товарищей во главе с Андроповым. Последний, увидев меня, тоже вроде обозначил узнавание, но его опередила Роза Михайловна.

— Юрий Владимирович! Семена убили! Я точно это знаю.

Вдова шустро подскочила с кровати, мы втроем встали позади нее, придерживая — а ну как сейчас ортостатический коллапс от резкого вставания…

Андропов обернулся к Балашову, тот покачал головой.

— Следствие еще не разобралось, а вы уже все знаете?!

— Утром в Барвиху Волков приехал, помощник его, зарплату привез, — затараторила женщина. — Семен работал допоздна с документами. Вы же знаете, что он курировал расследования по МВД… Они обсуждали что-то, муж говорит: в Усово съездить надо. А зачем? Мы за два дня до этого были здесь. А он настаивает, чтобы я поехала с ним. Я не хотела, на маникюр записалась, а потом уступила. Тут сторож дорожки посыпать начал, я в дом пошла… И вдруг выстрел! Юрий Владимирович! Убили же!

Из глаз женщины полились слезы, она опять начала сморкаться.

— Полковник! — Андропов прервал вдову, повернулся к Балашову. — Потрудитесь убрать посторонних.

Это он в наш адрес?

— Мы никуда не уйдем, — спокойно отреагировал Геворкян. — Еще не закончили с пациенткой. Роза Михайловна, прилягте обратно в постель. Я померю давление повторно.

Андропов не прощаясь вышел. Вслед за ним потянулась свита. Остался только один Балашов.

— Товарищи, все что вы тут слышали — это все строго секретно. Я возьму у вас подписки.

— И так все в подписках по трусы, — буркнул Авис Акопович, разматывая манжету тонометра.

Вдова тем временем продолжала свою исповедь. Но уже перед нами. Какой негодяй Щелоков, какие у него подручные, готовые на все, да и пистолет лежит слишком далеко от руки. Не мог Семен Кузьмич пустить себе пулю в лоб!

— Роза Михайловна, — мягко произнес Геворкян. — Мы же в ЦКБ работаем. Я слышал, что ваш муж от рака лечился…

— У него была ремиссия! — заспорила вдова. — Он весь вчерашний день был радостным, довольным. Говорил, что теперь-то Щелокову хвост Комитет прижмет! Не вырвется, как с убитым в Пехорке майором.

— Извините, а это чьи препараты? Кто принимал? — я поднял замеченный на тумбочке листок.

— Так Семену Кузьмичу назначили, — переключилась Роза Михайловна. — Он от них вялый был какой-то…

Еще бы! Да тут на пару тяжелых психохроников хватит! Антидепрессанты, транквилизаторы, ноотропы, диазепам, вдобавок ко всему и циклодол с какого-то перепугу.

— А вы что принимаете? — гнул свою линию Геворкян.

— Так анаприлин же, от давления. Всё, пустите меня, я пойду к Юрию Владимировичу, мне надо объяснить ему!

Мы с Валентином переглянулись. Да заткнется ли она когда-нибудь?

Кто-то заговорил в другой комнате. Вроде опять Андропов. Что-то объяснял, не слышно было, потом чуть громче произнес: «Я, Михаил, им Цвигуна не прощу!»

— Вы, Роза Михайловна, не ходите пока никуда, — мягко продолжил доктор. — Вам вставать нельзя, хотя бы минут десять…

* * *

— Ну вы представляете, какие сволочи у нас в бухгалтерии сидят? — сокрушался Валентин в ординаторской. — Получил расчетку, смотрю: недоплатили. Пошел вот разбираться на свою голову…

Проверять расчетные листки — это особый спорт. Мастеров на любой «скорой» всегда достаточно. Бывает, что теряются целые сутки. Вот и сидят, проверяют часы, доплаты, проценты за стаж, называемые «колесными».

— Не добился правды? — спросил я, отхлебывая чай из кружки.

— Ага. Пришел к этим счетоводам, сидит наша Юлия Борисовна, счетами щелкает. Видел же ее? Прическа «я упала с самосвала», очки на кончике носа. Ну я к ней, разберитесь, мол. Взяла она бумажку мою, посмотрела, костяшками пощелкала. «Точно, недоплатили», — говорит. Я только руку протянул, она мне: «Хотя подожди», — и снова на счетах как из пулемета.

— Другой результат? — спросил Геворкян, отщипывая кусок пирожка с капустой.

— Сказала, что всё правильно теперь. А потом опять глянула и по новой пересчитывать. Я схватил квиточек — и ходу оттуда. А то она бы насчитала, что должен остался. Нет в жизни справедливости, — он тяжело вздохнул и посмотрел на стол. — А кто мой пирожок потырил? Что за люди, а?

На столе зазвонил телефон. Я взял трубку. Кто говорит? Нет, не слон. Но угадал: меня, куратор. Давай, после смены срочно на ковер. Шеф зовет. Я посмотрел на часы. Смена скоро заканчивается, можно и прокатиться. Разузнать из первых рук, куда дуют ветры на кремлевском Олимпе.

Пока ехал на Рублевку, на дачу «аскета» Суслова в Троице-Лыково, размышлял о деньгах. Советских. Вот получаю я 120 рублей в месяц. Ладно, 150 с «дыбовской» премией. Еще полтинник стипухи падает. Итого почти две сотни. Если ты решил свои жизненные проблемы — обзавелся машиной, квартирой, зарубежной техникой, — деньги тратить считай не на что. Бензин стоит копейки, на еду — а хозяйственная Аня взяла и посчитала — уходит максимум сорок рублей. И это на двоих! Ладно, на троих — с котом. Отдых? Профсоюзные путевки на юга за полцены. А то и вообще бесплатно. Ну хорошо, импортная одежда у фарцы. Статья расхода. Еще в среднем полтинник в месяц кладем. За полгода — накопится на поход к спекулянту.

Куда девать остальное? Вклад в Сберкассе под 2 %? Который сгорит в девяностые? Спасибо, не надо. Акции? Их в Союзе нет. Бетон? Нет, тоже мимо — лишнюю квартиру в СССР не купишь. Есть нормы по метражу. Золото? Давид рассказывал про какие-то мутные схемы с магазином при Внешторгбанке. Там вроде бы иностранцы по паспорту могли покупать слитки и золотые монеты. Сеятели… Обычно всякие студенты из Лумумбы. Откуда у них деньги? Да та же фарца и цеховики работают. Нанимают нищего негра, давай, вот тебе котлета денег — на выходе отдашь слиток. Тебе 5 % за труды. Но там все эти истории быстро палит КГБ или ОБХСС. Что еще? Валюта? Очень большая засада — 88-я статья УК. Золотые украшения? Там низкая проба, да и в дефиците они.

Вот до чего дорос — думаю, куда бы пристроить капиталы. А это еще «Ферринг» мне не начал приносить денег. Там-то будет все в валюте и много. А валюту наше государство любит до усрачки — если узнают, попробуют сразу наложить жирную лапу. Надо бы заранее соломки подстелить, но как?

Но в Союзе копить незачем. Нет смысла никакого.

* * *

К моему приезду выяснилось, что Суслов заболел. Вчера приезжал лечащий врач из ЦКБ, лечение назначил. Я сначала осмотрел пациента, чтобы чужим мнением мозги не портить, а потом только в бумаги глянул. Ну, с коллегой солидарен, если говорить о диагнозе. Хронический бронхит с астматическим компонентом, обострение. Ничего, что температура вечером 37,2, а утром 36,8. Шутить, что с такими данными в поликлинике больничный не получить, вряд ли стоит. С учетом года выпуска организма. Банально, но в восемьдесят любая болезнь может оказаться последней. Почему не положили сразу на Волынку? А Суслов отказался. Вот такие дела.

Я посмотрел список назначений. Ну ладно, с антибиотиками согласен, хотя и стоило бы поменять тетрациклин на пенициллиновую группу. Жаль, фторхинолонов еще нет на рынке. Я в Цюрихе специально в аптеку заходил. Зато в природе есть уже клавуланат. Поехали дальше. Так, отхаркивающие, хорошо, хоть и эффект мизерный. А бета-два-агонисты? Забыли? И откуда здесь анаприлин, да еще и в таких конских дозах? Давление у клиента практически в пределах нормы. Очень странно.

Блин, а когда умер Суслов? Что до Брежнева — помню, и месяц даже, а тут хоть стреляй. А вдруг этот листочек и есть смертный приговор? Что, старику, много надо? Нажрется анаприлина, и получайте: с одной стороны, брадикардия, с другой — бронхоспазм. И через недельку — внеплановые затраты всем типографиям, траурные рамочки в газетах малевать и скорбеть о безвременной утрате.

Михаил Андреевич терпеливо молчал. Оделся, рубашку на все пуговицы застегнул и гипнотизирует меня. Я посмотрел на Суслова, потом на куратора.

— Есть вопросики, — наконец огласил я вердикт. — Неприятные.

Вот динозавры, ничем их не прошибешь. В карты с такими играть лучше не садиться. Как смотрели ящерками, так и продолжают. Ну так понятно — Суслов при Сталине свою «карьеру» начинал.

— Что там? — показывая на список, спросил Юрий Геннадьевич.

— Я бы заменил. Не всё, но многое. Кое-что убрал бы… из-за весьма вероятных побочных эффектов.

Неужели? Михаил Андреевич продемонстрировал эмоцию? Ишь, желваками как заиграл. Понятное дело, он всю жизнь иносказаниями занимается, мой простенький эвфемизм ему даже разминочным считать не стоит.

— Но в больницу съездить надо. Для обследования. Анализы, рентген, спирометрию, ЭКГ. Одним днем обернуться можно — ложиться не нужно.

— Я сам знаю, что там можно, — вдруг проскрипел Суслов, откашлялся. — Разберусь. Сейчас и поедем. А вы, — кивнул он Юрию Геннадьевичу, который молчал, стоя у окна, — займитесь лекарствами.

Даже не спросил ничего про Цвигуна? Что-то в лесу большое умерло? Видать, не до гэбэшного генерала ему сейчас. Хреновая шутка, когда оно, почти самое крупное, как раз умереть может.

Мы вышли на улицу, и я остановился, пытаясь застегнуть молнию на куртке.

— Список лекарств надо, — слегка нетерпеливо сказал куратор.

— В аптеке ЦКБ брать будете? — спросил я.

Он на секунду задумался. Да уж, случился разрыв шаблона. Брать помощь там, откуда исходит угроза, — по меньшей мере не очень предусмотрительно. А ну, если как в плохом детективе, ампулы подменят?

— С улицы купить? — спросил он.

— У вас есть человек в Швейцарии? — общение с евреями явно сказывается на мне, вот уже и вопросом на вопрос отвечаю.

— Найдем, — кивнул он почти сразу. — Паульсен?

— Конечно. Мы же ему помогли, хоть и не бесплатно, теперь его очередь. Позвонить, даже список диктовать не придется, он и сам соберет набор. Сейчас озадачить, к вечеру уже здесь.

— Быстрый ты. Самолет в Швейцарию — не трамвай, летает пореже. Нужному человеку тоже придется кое-что предпринять… Ладно, не твоя забота. А что ты там про побочные эффекты говорил?

— Анаприлин. Его пожилым и вовсе нельзя, а у кого проблемы с дыханием — прямое противопоказание. Вред перевешивает возможную пользу намного. Вот только звонить откуда? Не из дома же…

— Не переживай, сейчас организуем. Иди к своей машине, подождешь меня там, я скоро.

* * *

Я, признаться, думал, что это — почти всё. Вот сейчас позвоним, я исполнителя озадачу, и свободен. Но, как пишут в дембельских альбомах, это было начало. Потому что я рассказал всё про Цвигуна, чуть ли не в лицах изображая, кто где стоял и что кому говорил. Кстати, выяснил, что Михаил, с которым общался Андропов, — сын генерала.

Где-то в глубине сознания мне наивно хотелось, чтобы передо мной разложили весь пасьянс — кто, куда, зачем, кто за какие нитки дергает. Но вместе с тем испытал огромное облегчение, когда ничего такого не услышал. Меньше знаешь — крепче спишь. Помню, дядька мой, проработавший всю жизнь в строительстве, сначала мелким, а потом и крупным начальником, часто объяснял, что обогатиться мог бессчетное количество раз, особо не утруждая себя. Но не воровал, так как покой ценил выше денег.

Звонил я Паульсену с Центрального телеграфа. Разговор, правда, заказал Юрий Геннадьевич, продемонстрировав какой-то документик. И я совершенно спокойно уже через десять минут разговаривал с секретаршей исполнительного директора, судя по голосу, форварду сборной страны по регби. Впрочем, просьбу соединить с герром Фредериком человека, который познакомился с ним во время конгресса, выполнила. Паульсен всё понял — и по звонку, и по представлению, а потому говорил сухо и давая понять, что только врожденная вежливость не дает ему послать меня с такими странными просьбами.

— Кстати, нас с Морозовым на премию выдвинули. Западные немцы, — сказал я, когда мы уже вышли на улицу.

— Дадут — поедете и получите, — легкомысленно ответил Юрий Геннадьевич. — Отвыкайте уже от сознания бедного родственника. И поездки будут, и награждения. И не надо к этому разговору возвращаться. Возникнут сложности — решим. Вплоть до постоянной выездной визы. Понятно?

* * *

Мне кажется, что Аню уже пора переселять к этому дереву. В прошлый раз она Кузьму оттуда снимала, теперь опять кругами ходит и смотрит куда-то вверх.

— Что показывают? — спросил я, подходя поближе.

— Ой, испугал, — чуть не подпрыгнула она. — Там на нашего кота вороны напали.

— Кота вижу, опять решил поближе к звездам разместиться. А птиц не наблюдаю.

— Только что были. Две штуки. Отогнала. Вот увидишь, за подмогой полетели.

— Ага, так и вижу, прилетают к другим воронам и говорят: знаете рыжего Кузьму с Девятьсот пятого года? Айда бить его, он наших обижает.

— Шуточки бы тебе шутить, — обиделась Аня. — Видел бы ты, как они дрались.

— Беру свои слова обратно, — сказал я, увидев подлетающий коллектив. — Был неправ.

Прибыло четыре птички. Сначала они сели на верхушке дерева, покаркали противно, обозначая свое преимущество, и бросились на котейку. Малолетний придурок, уверовавший в свои силы, за каким-то хреном не ретировался благополучно с поля боя, оставшимся за ним, а стал доказывать свое право на владение деревом путем сидения на ветке.

Только густые заросли помешали одновременной атаке с четырех сторон. Так что две вороны вступили в бой, а остальные составили армию болельщиков. Вы слышали когда-либо смесь боевого мява и карканья? Душераздирающий звук.

Увидеть что-нибудь на дереве было решительно невозможно. По крайней мере, перья в стороны летели. Фиг знает, сколько это продолжалось, но синяк у меня на руке потом остался — так крепко вцепилась Анечка. Наконец, Кузька сорвался с ветки и полетел вниз. Пернатые агрессоры на секунду отстали, что дало ему возможность уцепиться за опору чуть ниже, но бой тут же продолжился. Впрочем, через пару секунд котейка повторил подвиг летчика Гастелло и пошел на таран. Вернее, уцепился в вороний организм и спланировал вниз. Тут уже подключилась группа поддержки с земли, и я отправил в полет птицу, приложив ее по-футбольному пыром.

Спасательная команда срочно командировала сестру милосердия Аню, которая всяким Флоренс Найтингейл дала стопиццот очков форы, ибо Кузьма был взят на руки, к груди слегка прижат, дабы не усугубить возможные повреждения, и эвакуирован в полевой госпиталь, немедленно развернутый на базе кухни в нашей квартире. В качестве операционного стола был использован кухонный. Клеенку, конечно, на выброс, да и хрен с ней, лишь бы с животиной всё в порядке было.

Повреждения были выявлены следующие: отсутствовала примерно треть правой ушной раковины, один из ударов пришелся прямо в нос, который теперь увеличивался в размерах с большой скоростью. Кроме этого, имелись множественные царапины и прочие повреждения кожных покровов. А самое главное — заплыл левый глаз, и узнать, что там, под отеком, возможности не представлялось.

Все это щедро кровило и вызывало досаду из-за немыслимости что-то толковое сделать. Аня держала кота за лапы, хотя он и так мужественно терпел, а я щедро поливал раны перекисью водорода и засыпал пенициллином.

После первой помощи было решено провести детальный осмотр. К сожалению, никто из нас толком не знал основ кошачьей пропедевтики и нам решительно не были известны ни нормальная температура, ни частота дыхания и сердцебиения, ни прочие ориентиры. Выяснилось только одно: легкие дышат с обеих сторон, сердце бьется, перистальтика кишечника имеется.

— Может, к ветеринару? — робко предложила Аня, глядя на распластавшегося на столе Кузьму.

— Ты знаешь хоть одного? Я в смысле ветлечебницы?

— Нет, — в глазах у девушки начала копиться избыточная жидкость. — А вдруг он умрет?

Но тут Кузьма решил напомнить, что коты — не люди, и жизней у него в запасе чуть побольше, чем у несчастных рабов, лишенных шерсти и имеющих смысл своего существования в снабжении благородных котиков продуктами питания. Он перевернулся на живот, с видимым усилием встал, пошатываясь, подошел к краю стола и слабо мявкнул. Типа, хватит меня уже тут держать, давай на мягкую подстилку перекладывай.

* * *

Вечером я опять поехал к Суслову. Да, неохота, а что сделаешь? За плюшки надо платить. Не бывает так, чтобы только хорошо всё время было. Дед, конечно, расклеился сильно, кашляет, хрипит, температура — тридцать семь и пять. Ни то, ни се. Самая паршивая. Бледный, мокрый от пота. Пришлось лечить тем, что было. Хорошо, сейчас время благословенное, и без рецепта можно купить почти всё. Так что капалку с эуфиллином, дексаметазон и ампициллин для начала я сделал. Ничего успокаивающего не давал — он и так слабый, и без этого будет спать хорошо.

Пока капал, вышел на кухню, воды попить. Как раз и Юрий Геннадьевич приехал. Переживает, как же. Это для меня калым, а ему — работа, причем очень хорошая.

— Как он? — кивнув на дверь в спальню, спросил куратор.

— Хуже, чем утром. А где все хоть?

— В Москву отправил. Лекарство завтра будет, рейс в двенадцать сорок.

— Вот и хорошо, продолжим импортом лечить. Родственников предупредили?

— Жена и дочь в доме отдыха. Я позвоню.

* * *

Гостиница «Украина» — она пошикарнее «России». Да, там и место хорошее, и киноконцертный зал, и кинотеатр. Только вот в начале Кутузовского, в последней сталинской высотке, все это не надо. И так понятно, что крутизна — вся здесь. Довелось мне тут бывать много раз — и при советской власти, и после реставрации. От одиночных коморок метров по пятнадцать до трехкомнатных люксов с пианинами и картинами по стенам. Так что вызов сюда не впечатлил. Еще кто-то из спецконтингента захворал, только не местный, а приезжий. Честно говоря, анатомически никакой разницы. Так что поедем, полечим.

Встречал нас какой-то помощник захворавшего, лет тридцати пяти, в сером костюмчике, расстегнутом ратиновом пальто, пыжиковой шапке. Причем не в лобби даже, а на ступеньках. Подлетев к Геворкяну, он что-то затараторил. Я не прислушивался. Оно мне надо? Моя забота — чемодан таскать, уколы делать, а слушать — дело Ависа Акоповича. Вот как раз ему за это деньги платят.

Когда там сдали эту гостиницу? Лет двадцать пять назад? Недавно совсем, казалось бы, а упадок уже чувствуется. Самое начало, но есть. Где-то трещина на штукатурке, в лифте панель деревянная отошла немного, а все вместе говорит, что расцвет прошел. А как в коридор вышли, так сразу вспомнился отель «Оверлук» из «Сияния». Благодаря Ане я этот фильм просмотрел раз десять, не меньше. Прямо ждать невольно начал, что сейчас появится мальчик на велосипеде. Или близняшки.

Помощник подошел к двери, дернул ручку — и замер. Снова подергал, потом заговорил:

— Андрей Петрович! Это Пылевич! Откройте! — и, не дождавшись ответа, затарабанил, сначала робко, но с каждой секундой всё быстрее. — Товарищ Гальков!

Повернулся к нам, и я увидел в его глазах рушащуюся карьеру. Как же, не выполнил поручение, не предусмотрел, не обеспечил. Куда там Стенли Кубрику, отечественный хоррор покруче будет.

— Он там!.. Надо дверь вскрывать!