Первым, кого я увидел, вернувшись на подстанцию, был Харченко. На костылях, но румяный. Водитель стоял, поучал каких-то молодых, незнакомых фельдшеров. Или это практиканты из медучилища? Похоже, нашего студенческого братства на подстанции прибавилось:

— …тут понимание надо иметь! В организме все взаимосвязано. Из жопы волос выдернешь, а из глаз слезы льются!

Фельдшеры посмотрели на Харченко очень так скептически и полезли изучать внутренности салона рафика.

— Панов! Вернулся! — Водитель увидел меня, поковылял навстречу. — А говорили, ты сбежал на Запад. Рассказывай, как там оно? Дефициты кругом?

— Наврали. Приехал, как видишь, — пожал плечами я. — Там хорошо, если деньги есть. А так — будешь только смотреть на витрины магазина, а с краю зубы твои на полочке лежать будут, потому что не нужны. Как нога?

— Заживает. Зашел вот больничный на оплату сдать. Скоро на тросточку перейду, а там и на работу. Слушай, говорили еще, что тебя ловил КГБ, но не поймал.

— Если бы я хотел сбежать, не поймали бы.

— Кстати, слышал новый анекдот про загранкомандировку? Мне кум рассказал…

— Как же, помню, три раза чуть не обоссался, — улыбнулся я.

Харченко был в своем репертуаре.

— Да ладно, слушай. Возвращаются со всемирного конкурса скрипачей двое. Один занял второе место, другой снялся из-за травмы. Первый горюет-убивается, товарищ его утешает: «Ты что, ты же второй в мире! Концерты, карьера, все дела!» — «Ты не понимаешь, за первое место приз — скрипка Страдивари!» — «Подумаешь, скрипка! Тебя теперь весь мир знает! Скрипка! Да что в ней такого?» — «Ну, для меня поиграть на скрипке Страдивари — это как тебе пострелять из маузера Дзержинского».

Я вежливо поулыбался. Мне не терпелось увидеть Лену, поэтому, пожав руку водителю, я чуть ли не бегом поднялся на второй этаж. Томилина, как на заказ, стояла возле аптеки. Я оттащил ее в сторону, обнял, поцеловал.

— Перестань, люди вокруг… — чуть посопротивлялась она, но не отодвинулась. — Ну, рассказывай, что там, как ты?

— Я же вчера по телефону уже все…

— Ну что ты как маленький! По телефону не то! Давай с самого начала, как прилетели, чем в самолете кормили, как там! Все подробности! — От нетерпения Лена даже стукнула меня кулачком по плечу.

— Ладно. Туалетная бумага там белая и в два слоя. И бумажные полотенца — тоже. Газетами задницы никто не подтирает. Представляешь?

— Дурак! Про интересное рассказывай! А посмотреть привез?

— Туалетную бумагу? Нет. Зато вот что… Это тебе. — Я достал из «дипломата» полиэтиленовый пакетик с логотипом парфюмерного магазина и выудил из него красную коробочку.

— Ой, «София»! — воскликнула Лена. — Это же «Коти»! Самый модный аромат! Мне девчонки рассказывали! Можно понюхать?

— Да хоть выпить, — махнул я рукой. — Они же твои теперь.

Она расковыряла целлулоидную упаковку, высвободила на свет божий флакончик. С небольшим усилием вытащила плотно сидящую пробку, к которой на золотистую веревочку была привязана картоночка с названием. Чтобы не перепутать, наверное. Аромат даже я услышал. Приятный.

Просто в магазине, когда покупал, на третьей бутылочке я сдался и потом, сколько ни нюхал кофейные зерна, отличать один парфюм от другого не получалось. Так что я сказал продавщице: «Фюр муттер унд фюр фесте фройндин». Та подумала и поставила передо мной два одинаковых флакона. Я покачал головой и сказал, что фесте фройндин — цвай. Австрийка оценивающе посмотрела на меня и молча выдала третий пузырек. И упаковала в пакетики.

— Красота… — протянула Лена. — «Коти-и». Буду по большим праздникам душиться.

— Что так? А в обычные дни — «Серебристым ландышем», что ли? Пользуйся, пока есть. Потом еще куплю.

— Даже так? Спасибо, Андрюша! — Она чмокнула меня в щеку. — А еще что ты мне привез?

— Дома остальное… — Я даже шею пощупал: не свешиваются ли оттуда ножки Томилиной?

Тут диспетчеры позвали седьмую бригаду на вызов.

— Ой, а это… — затараторила Лена и вытащила откуда-то из недр одежды конверт. Довольно пухлый. — Держи, здесь две, как ты и просил.

— Только я отдам не скоро, может, и через полгода…

— Даже не думай, — легкомысленно махнула она рукой. — Ладно, мы на вызов. Я вечером позвоню! — крикнула она уже с лестницы.

* * *

А все началось с машины. Нет, лучше сначала. Прилетели мы днем, почти в час. Пока граница, досмотр, получение вещей — уже и три часа по московскому времени. Дома в пятом часу в итоге был. Разобрал вещи кое-как, помылся — и тут понял, что надо все бросить и ехать за машиной. Моей, блин, тачкой! К тому же на улице хоть и холодрыга (всего плюс десять против венских восемнадцати в день вылета), но снег уже стаял, дороги сухие. И руки прямо зудят, так хочется самому за рулем посидеть!

Позвонил Владимиру, у которого моя машина стояла до сих пор. Ждала меня, красавица. И через десять минут уже ловил такси. Приехал, поговорили, подарил ему магнитик из Вены. И тут он выдал:

— Хороший у тебя друг, я бы так, наверное, не вписался.

— Стоп, не понял я чего-то. Или я слушаю не сначала? — уточнил я.

Короче, после недолгого сопротивления, возникшего сразу, как до Владимира дошло, что он проговорился о том, чего я знать не должен, я выяснил очень интересную вещь. Передо мной с мастером пообщался… дядя Темир. И сказал, что всю сумму, которой не хватает до объявленной цены, он добавит. А объявлять цену не выше десятки, чтобы не отпугнуть высокой ценой. Так что теоретически я мог купить машину и за рубль.

И уже сидя за рулем, я лихорадочно думал, где мне взять еще две тысячи. Потому что княжеской фамилии надо было отдать шесть. Четыре у меня было. Еще две можно наскрести, продав наследство студента. Да и не будет там такой суммы. Ну часы, джинсы, тряпки всякие. Повезет — тысячу получу. Так это если покупателей найти. А если жучилам возле магазина сдавать, и половины не наберешь.

Блин, надо было взять тот перстень, хрен бы с ним. Зато должен бы не был никому. Потому что мне такие подарки не нужны. Дружба — это дружба, и для своих надо делать бесплатно все, что можно. И еще кое-что из того, что делают за деньги. А шесть тысяч — это, скажу вам, зарплата начинающего врача года за четыре, наверное, если не больше. И брать их за одну консультацию на бегу буквально мне совесть не позволила бы даже с богатых и незнакомых.

В итоге я позвонил Томилиной и попросил у нее недостающую сумму в долг. А она мне их дала — без расписки и даже без вопроса, когда отдам. И не спросила, зачем они мне понадобились. Хорошо хоть врать не пришлось.

Ладно, пора, на скорой сегодня делать нечего, можно ехать. Вышел на улицу, смотрю — знакомый силуэт с костылями возле моей машины крутится. Что там Миша хоть делает? Открутить что-то пытается?

— Забыл что-то, Харченко? — спросил я у конкурента Евгения Вагановича на отдельно взятой небольшой территории.

— Твоя, Андрюха? Из-за бугра пригнал? Что за фирма? Красота ж какая! — погладил он крыло, не обращая внимания на грязь.

— Здесь купил. Самоделка.

— А сколько отдал? Прокатишь? — Миша не успокаивался.

— Отдал свои, твоих там не было. Садись, до метро подвезу, — открыл я ему дверцу.

— Ничего себе, доктор, да тут и ручек нет, кнопки одни! До чего ж техника дошла!

* * *

Тьфу ты, еду к Давиду и не знаю даже, дома ли он. Остановился у автомата, позвонил. Сидит, учится.

К подъезду своего бывшего жилья я подъехал с шиком. Все-таки необычная машина, даже для Москвы такие сейчас редкость. Не только мужики оторвали головы от какого-то чермета, который они обследовали, наверное, на предмет того, доедет ли это корыто на колесиках самостоятельно до пункта приема ржавых железяк. Дамы, которые кучковались у лавочки, тоже заинтересовались. Редколлегия устного журнала «А у нас во дворе» по случаю холода обсуждала новости стоя, но поближе к новому объекту внимания двинулись как по команде.

— Привет, Андрюха! — обрадовался Давид. — Проходи, я чайник поставил, сейчас чайку сварганим! Ты же теперь за рулем, даже по пивасу не выступить.

Откуда-то выбежал Кузьма, потерся спиной о штанину. Скучал, значит.

— Ага, услуга «трезвый водитель» отсутствует, — на автомате ответил я и только потом прикусил язык.

— Это как? — полюбопытствовал Ашхацава.

— Ну, когда ты решил бухнуть, вызываешь такую службу, и трезвый водитель везет тебя домой в твоей тачке. Дорого, конечно, зато надежно.

— В Австрии такое видел? Вот буржуи проклятые, чего только не придумают!

— Ладно, пойдем, подарки дарить буду.

Мы сели на кухне, Давид начал расставлять чашки, мыть заварник. Я достал из портфеля сверток, положил на стол.

— Это мне? — поинтересовался абхаз, но к пакету не притронулся.

— Тебе, кому же еще? — пожал я плечами. — Открывай.

Хороший фонендоскоп для любого врача — штука статусная. И будет ею еще долго. Сейчас и простая финтифлюшка, через которую только взрыв услышать можно, тоже дефицит. А такая — с массивной головкой, с хорошими мембранами — и вовсе заведомый предмет зависти коллег и как знак качества для пациентов. Вот и Давид проникся. Он только что не плясал с подарком. И в уши засовывал, и себя слушал.

— Ну, Пан, уважил! Вот это подгон! Я о таком даже не мечтал!

— Это еще не все, — сказал я и достал другой сверток, уже в простой газете «Известия». К тому же старой.

— А здесь что? — спросил Ашхацава. — Тоже из-за границы?

— Нет, это продукт отечественный, советский. Ты разворачивай, не стесняйся.

Наверное, что-то изменилось в моем голосе, так что абхаз вскрывал презент осторожно.

— Это что? — спросил он, уставившись на две «котлеты», каждая из которых была перетянута резинкой. Обычной, черной, которую режут в подсобках продуктовых магазинов из велосипедных камер.

— Деньги, Давид, не узнаешь, что ли? Шесть тысяч рублей твоего дяди Темира. Их он отдал Володе, у которого я машину купил. Ни за что не поверю, что ты не знал.

— Ты понимаешь… — начал оправдываться Ашхацава.

— Понимаю. Если я не абхаз, то меня можно считать дешевкой, которую покупают за деньги. Твой дядя, Давид, нанес мне оскорбление. Только тот факт, что ты мой друг, не дает мне пойти и набить ему лицо. С друзьями так не поступают, впрочем.

— И что теперь делать? — Давид отодвинул сверток от себя.

— Поехать к дяде Темиру и отдать ему деньги. А я объясню, почему так делать нельзя.

— Ну поехали. — Ашхацава встал, вздохнув, выключил газ.

Мы оделись, вышли. Деньги я себе в чемодан опять засунул. Давид сел рядом со мной, сунул картонную коробку из-под сливочного масла на заднее сиденье. Пассажир Кузьма даже не мяукнул. Понимает, прожора, что домой возвращается.

— Ну, командуй, — сказал я. — Куда ехать?

— На Каширку, — хмуро задал направление абхаз.

— Там куда? Каширка длинная.

— К метро, — буркнул Давид.

Доехали до Тульской, повернули на Варшавку. Когда повернули на развилке, где ответвлялось Каширское шоссе, я вспомнил, что вон в том белом доме живет в общаге лейтенант Видных. Видел два раза всего, а адрес в память врезался. Наверное, отложилось благодаря фактурной дознавательнице, которая произвела на меня такое неизгладимое впечатление в психиатрической клинике.

— Здесь где? Что молчишь? — спросил я, когда слева появились корпуса онкоцентра, на строительство которого антисоветчик Сахаров отсыпал из личных сбережений кучу бабла.

— А я знаю? — вспылил Ашхацава. — Я сюда на машине не ездил! Как из метро идти — знаю. Вон, наверное, сейчас налево, на перекрестке.

— Предупреждать надо, я не перестроился, — буркнул я. — И куда ты меня направляешь? Односторонка же! Дальше поворачивать надо! Он что, возле больницы живет? — спросил я, когда мы наконец-то повернули в нужном направлении.

— Нет, ему операцию вчера сделали, удалили опухоль. Там еще лимфоузлы убирали, так что сказали, дней десять полежит, а потом на амбулаторку выпишут.

Блин, как-то неудобно получается — человека вчера резали, а я собираюсь деньгами в лицо ему швырять. Придется смягчить и выразить недовольство одним лишь вербальным способом.

Мы долго искали место для парковки, чтобы потом идти меньше. Только встали между двумя «копейками», одинаковыми, как близнецы, как я хлопнул себя по лбу.

— Предупреждать же надо было раньше! В больницу приехали, а с собой ничего не везем. Нехорошо получается.

— Так ему есть ничего нельзя, операция же на полости рта, — сказал Давид.

— Ну, цветы тогда можно…

— Цветы — мужчине?!

— Ладно, проехали. — Я вылез из машины, закрыл дверцу. — Лучший мой подарочек — это я.

Хитрый Ашхацава белый халат взял с собой. А что, надел — и практически пропуск в любое медучреждение получил, с ним можно забраться в такие больничные дебри, что простым смертным и фантазия не подскажет. От архива до прозекторской или операционной. Ну и студенческий. Этот охраняет там, где начинают задавать вопросы из серии «А вы кто такие?».

А мне пришлось идти к ворчливой гардеробщице. Дал ей рубль, и она выдала мне вполне пристойную спецодежду медика, а не белую накидочку, которая у меня всегда почему-то ассоциировалась с анекдотом про действия населения при ядерной бомбардировке. Да, с тем самым, где советовали завернуться в простыню и выдвигаться своим ходом к ближайшему кладбищу.

Поплутав по лестницам и переходам, мы зашли в «челюсти» — так везде сокращают длиннючее «челюстно-лицевая хирургия». В холле на входе стоял телевизор, несколько больных с перевязанными лицами смотрели передачу «Ленинский университет миллионов». Это я заглянул через плечо старичка, который держал в руках программку из газеты. Пузатый чиновник в галстуке вещал из ящика про моральный кодекс строителей коммунизма, про нравственные основы советского общества. Рожа пропагандиста уже не влезала в телевизор — снимали его общим планом.

— Ты чего тормозишь? — Князь потянул меня за рукав. — Завтра пара по политэкономии, наслушаешься еще.

— Ты про Фрейда спрашивал. — Мы зашли в длинный коридор, начали искать нужную палату. — Помнишь? Музей в Вене и прочее.

— Ну?

— Так вот, по Фрейду, люди сублимируют в своей речи подсознательные недостатки и скрытые желания. Озабоченный постоянно говорит о сексе, женщины на диете — о еде. Как ни включу какого-нибудь партократа, обязательно попаду на тему морали, долга… Не потому ли, что наши чиновники чувствуют внутри себя недостаток нравственности?

— И подсознательно к ней тянутся?

— Да нет, только болтают.

Посмеявшись, мы зашли в палату к дяде Темиру. Внутри были еще двое пациентов, которые после приветствий деликатно вышли. Мы сели возле кровати абхаза, переглянулись. А как с ним говорить-то? Во рту — тампоны, торчит дренаж. Горло тоже перевязано.

— Дядя Темир, мы пришли тебя проведать, — подал голос Давид.

— И поблагодарить за помощь с машиной, — добавил я. — Вот, хочу вернуть деньги, что вы доплатили. Это ни к чему.

Я достал сверток с купюрами, положил на тумбочку. Темир замычал, взял его, сунул мне обратно. И что ты тут будешь делать?

— Дядя говорит, — «перевел» мне Давид, — ничего не надо. Подарок тебе.

Темир согласно промычал что-то.

— Может, тогда какие лекарства достать? — Мы с Ашхацавой переглянулись.

Абхаз отрицательно помахал нам рукой.

— Значит, у вас все есть?

Поднятый большой палец был нам ответом. Темиру надоело общаться с нами жестами, он взял ручку, блокнот. Написал об операции. Выяснилось, что дяде удалили часть языка и теперь придется заново учиться есть и говорить.

— Шашлык в мясорубке для тебя молоть будем, — неудачно пошутил Давид и заработал подзатыльник. Впрочем, дяде Темиру идея понравилась, он даже улыбнулся слегка. Жизнерадостный мужик, он обязательно выкарабкается.

Мы рассказали дяде последние новости, я описал поездку в Вену. Было видно, что Темиру это интересно, слушал он все внимательно. А потом пришла медсестра с каким-то жидким супчиком. Обед. Будут заливать местный суп-пюре через трубочку. Мы попрощались, пошли обратно на стоянку.

— Дядя был рад нас видеть. Надо будет на неделе еще разок к нему заехать.

— Есть такая детская игрушка, — сообразил я. — Магнитная доска. Под стеклом — чешуйки металла и магнитный карандаш. Очень легко писать и стирать.

— Кажется, в «Детском мире» видел, — покивал Давид. — Куплю.

* * *

Ну, еще один визитик — и хватит на сегодня. Очень уж обширная программа. Устал я от этой беготни, надо отдохнуть нормально. Сейчас съезжу к Лизе, вернусь и отключу телефон. Буду спать, пока не надоест.

Давид благородно вызвался поехать домой на метро.

— А зачем? Я все равно к Шишкиной поеду, тебя завезти — даже крюк делать не придется. Сиди уж.

А абхаз явно воспрял духом. Наверное, переживал, что я с дядей разругаюсь. Сел в машину уже с улыбкой на лице.

— Слушай, а в музей Фрейда ты ходил? Как там? Интересно?

— Не ходил. Ты же понимаешь, нас пасли круглосуточно. Особо не разгуляешься. Но дом, где музей находится, видел. Да и что там интересного? Квартира его, библиотека. Даже кушетка, на которой лежали его больные, и та в Лондоне. Говорят, они ее вывезли с собой, когда Фрейда выпустили из Австрии.

— Это вам рассказывали? Экскурсия была по городу?

— Угу.

Не объяснять же, что в музее я был, когда первый раз в Вену ездил. Году в одиннадцатом, наверное. Обычная квартира, ничего выдающегося. Никакого пиетета перед стулом, на котором когда-то якобы сидел старина Зигмунд, я не испытывал. Тот ли это стул? А кто его знает. Ну и ладно, вот поверхность, которой касалась задница знаменитого мужика. Мне в обморок от счастья упасть теперь, что ли?

— А в опере как? Все расфуфыренные?

— Да, дамочки — в вечерних платьях, в брюликах. Мужики — в смокингах. Да у меня же фотографии есть, достань дипломат.

Мы остановились за какой-то остановкой, и я показал Давиду полароидные снимки. Ясное дело, двух кассет мне не хватило, я потом за добавкой бегал.

— А это что за мужик? — спросил абхаз, показывая фотографию. — Ты с ним и на других фотках.

— Джонас Солк, изобретатель вакцины от полиомиелита. Водил меня в оперу, кстати, по своему пригласительному. А это мы в Венский универ ходили. Видишь, на стенке мемориальная доска? Это Ландштайнер, который группы крови обнаружил. И вирус полиомиелита. Джо-нас сказал, что получается символично: один открыл вирус, другой — вакцину от него.

— А ты так, на всякий случай, — засмеялся Давид.

* * *

К моему несказанному счастью, Лиза была дома одна. Кинулась на шею, зацеловала. Пока меня не было, Шишкина удачно подстриглась — сделала себе каре, как у Натали Портман в фильме «Леон». У девушки даже был такой же черный чокер на шее.

— Но откуда? — обалдел я.

— Мамина подруга привезла. — Лиза показал меня язык, потащила к себе в спальню. Тоже соскучилась.

Там мы, конечно, зажгли. Голая Шишкина в одном чокере, да еще на четвереньках… У меня чуть сердце из груди не выскочило.

— Я тебе подарки привез, — сразу, как перевел дух, принес сумку из прихожей. — Вот это тебе духи «Коти». Французские.

— Миленько! Спасибо.

Энтузиазма у Лизы было сильно меньше, чем у Томилиной.

— А это кружки с Моцартом для родителей. Видишь, какие смешные ручки в форме скрипки?

Кружки Шишкину заинтересовали мало, так же как и ледовое вино, две бутылки которого мне удалось протащить через таможню.

Девушка начала пытать меня насчет конференции, Солка… И тут я сделал ошибку. Рассказывая про оперу, между делом сболтнул про предложение профессора «выбрать свободу».

— Ну и дурак, что не согласился! — надула губки Лиза. — Такое предложение случается один раз в жизни! Уехал бы, обустроился, потом меня бы к себе перетащил.

— Но как? — удивился я. — Мы же даже не супруги…

— Так в чем же дело? Давай поженимся!

— Это ты мне так предложение делаешь? — еще больше обалдел я.

— И какой будет твой положительный ответ? — Лиза забралась на меня, уперлась руками в грудь.

Вдруг почему-то вспомнилось, что чокер по-английски — это душитель. И что мне теперь делать?