Бажанова не было, или он всякой фигней заниматься не хотел. Секретарша Виктория показала на стул.

— Подождать немного придется, — задумчиво объяснила она.

— Кого хоть? — полюбопытствовал я.

— Замдекана вашего, Антона Васильевича.

Я кивнул и сел. Подождем. Зачем — я сам не знал. Только позвонил по приезде Давиду, он тут же огорошил: давай пулей в деканат, ищут, как пропавшую невесту на свадьбе. Хвостов у меня нет, пропусков — тоже. Что доценту Клочкову понадобилось? Оставалось только прикидывать.

— Вика, а что за повод для встречи? — потихонечку спросил я, когда секретарша оторвалась от разбора бумаг в правой от себя стопке.

— Что-то там про видео, — чуть подумав, ответила она. — Какую антисоветчину вы смотрели хоть?

— Ты что, даже в мыслях не было, — отмахнулся я. — Скажут еще, Солженицына хором читали. Ничего такого.

Тут прибыл товарищ Клочков. Зам по работе со студентами четвертого и пятого курсов. За пятьдесят, с лицом крепко пьющего тракториста. Хотя в разговоре показывал чудеса эрудиции и предмет свой, патологическую физиологию, знал досконально. Говорили, что харьковский профессор Альперн советовался с ним насчет изменений в своем знаменитом учебнике, но мне всегда казалось, что эти слухи сам Клочков распространяет.

— Ага, Панов, нашелся, пропажа. Сколько вас искать можно, товарищ студент? — Он расстегнул пиджак и сел за свой стол.

— Так каникулы, уезжал по путевке, — пустился я в объяснения.

— Путевка — это хорошо, Панов. Вот только жалоба на вас поступила. — Он открыл ящик стола и достал оттуда лист писчей бумаги. — В ректорат. Они нам спустили, разобраться. Пока решили на месте выяснить, ты у нас на особом, так сказать, счету… — Судя по всему, это обстоятельство ему нравилось не очень, по крайней мере, произнес он это несколько иронично. — Вот, пишут, слушайте. — Он надел очки и начал читать хорошим лекционным голосом: — «Устраивает в своей квартире подпольные просмотры антисоветских и порнографических фильмов». Не анонимка какая-то, Панов, люди всерьез собираются обратиться в соответствующие органы! Вы головой хоть думаете, что за вами в этом доме глаз да глаз? Любой чих под микроскопом рассматривать будут!

— Антон Васильевич, послушайте, — вклинился я в воспитательный процесс. — Из всего написанного правдиво только одно утверждение.

— Это какое же? — Клочков откинулся на спинку стула. — Про порнографию или про антисоветчину?

— Про то, что у меня собирались мои однокурсники. И что смотрели видео. Никто не буянил, после одиннадцати не шумели, разошлись тихо. Я на своей жилплощади могу принимать любых гостей в любое время. А тут сессию сдали, собрались, посидели. Фильмы смотрели, было… — Я задумался, будто вспоминаю. — Фильм «Апокалипсис сегодня», про преступления американской военщины во Вьетнаме. Это раз. — Я загнул палец и улыбнулся про себя слегка сморщившемуся от официальных формулировок лицу замдекана. — Про спортсмена еще, «Рокки». И фильм про морские приключения, «Челюсти». Больше не было ничего. А что там кому показалось, когда он под дверью подслушивал, я не знаю.

Тут я немного привстал, пытаясь рассмотреть подпись доброжелателя, но не преуспел — хитро улыбнувшись, Антон Васильевич заяву положил на стол писаниной вниз.

— Объяснительную пиши, Панов, — сказал замдекана. — Бумагу вон в стопочке возьми, — кивнул он на угол своего стола.

— Про что? — удивился я.

— Про кино, товарищ студент, — получил я в ответ.

Тут дверь открылась, в деканат вломились какие-то первокурсники, жаждущие получить справку с места учебы, и кляуза под воздействием сквозняка, красиво вспорхнув над столом, спланировала на пол, прямо к моим ботинкам. Будучи вежливым и воспитанным парнем, я документ поднял и отдал Клочкову. Буквально на секунду взглянув на заявление. Что же, О.Г. Пилипчук, к.м.н., ст. препод. кафедры общей гигиены, я не злопамятный. Как отомщу, так сразу и забуду.

— На чье имя писать? — поинтересовался я, доставая из кармана ручку.

— На Николая Николаевича, — буркнул Антон Васильевич.

— Вот, пожалуйста, — отдал я ему листик буквально через минуту.

— Быстро ты что-то. — Клочков поправил очки и прочитал объяснительную. — Хм, надо запомнить, такого тут еще никто не выдавал. Лаконично, ничего не скажешь. «В свободное от учебы время поступков, порочащих высокое звание советского студента-медика, я не совершал».

— А что, мне свое свободное время подробно описывать надо? — пожал я плечами. — Вот кому хочется проступки найти, — я кивнул на кляузу, которую Антон Васильевич на всякий случай прижал какой-то папкой, — тот пусть и доказывает, что таковые имели место. Я пойду?

— Идите, Панов, идите, — сказал Клочков, соединяя скрепкой мое объяснение с гнусным поклепом от Пилипчука. Или это женщина? Скоро узнаем.

* * *

Зашел в автомат, позвонил Томилиной. Сидит дома на больничном, скучает. Собирается со мной побеседовать на очень серьезную тему. Блин, одни загадки. У женщин все темы серьезные, от внеплановой беременности до покупки нового платья. Первого как-то не хочется, во втором я не эксперт. Ладно, договорились, что вечером заеду, когда родители на работе будут, там и поговорим, если Елена к тому времени не передумает.

Выходя из телефонной будки, зацепился взглядом за рекламное объявление. Ну да, этого добра здесь мало, практически совсем нет, вот взор и останавливается. Предлагалось пройти курсы подготовки водителей при ДОСААФ. Адресок, кстати, рядом совсем, пять минут ходьбы. А почему бы и нет? К весне экзамены сдам, пока снег сойдет, можно и про транспорт подумать. Решено, иду! Время есть, деньги — тоже, паспорт при мне. Что еще может помешать?

Как ни странно, никакой бюрократии. Записали на курсы, отправили в кассу оплатить. Девяносто семь рублей и три месяца. А потом экзамены — и ты водитель категории В. Без права найма. Пошел искать инструктора. Надо же еще на берегу узнать, что тут за правила игры. А то к оплате может добавиться головная боль.

Авдеев Константин Иванович оказался коренастым дядькой со смешной залысиной, как у певца Джо Кокера — у того тоже остался клочок челки на облысевшем лбу. Он сидел на пассажирском сиденье видавшей виды белой «копейки» и читал «Вечернюю Москву».

— Чего хотел? — спросил он, когда я уточнил его фамилию.

— Да вот насчет курсов узнать, — улыбнувшись, сказал я.

— В кассу платишь, расписание скажут. Что там узнавать? — буркнул он, возвращаясь к газете. Не сработала улыбка, значит.

— Я уже оплатил и записался. Хотел бы обговорить некоторые… нюансы.

— Слушай, если ты научился на папкиной машине круг по двору делать и знаешь, сколько фонарей в светофоре, то от занятий это не освобождает. Все, свободен.

— У вас кран печки неисправен, — сказал я, узрев у него под ногами лужицу антифриза.

— Что? — Он глянул себе под ноги. — Блин, и правда. Знаком с машиной?

— Можно сказать, в совершенстве, — ответил я.

У меня самая первая машина была вот такая «копейка». Жена говорила, что за пять лет владения я под железякой провел намного больше времени, чем на ней. Наверное, не было в этом антиквариате такого ремонта, который бы я не делал, преимущественно — своими руками. Машина-конструктор. Потому что с больших денег пятнадцатилетнюю легенду отечественного автопрома никто покупать не будет.

— Ну садись, покажи совершенство, — хмыкнул Авдеев.

Завелся. Вроде нормально пока, машина прогрета, можно в путь. Особо вроде не тарахтит.

— Куда ехать? — спросил я.

— Вон к тому крыльцу пока, — показал Авдеев. — Потихонечку только.

Тронулся спокойно, плавно, без рывков. Сцепление убито в хлам учениками — отпускаем еле-еле. Да и что тут ехать, метров двадцать от силы.

— Еще куда-то? — полюбопытствовал я, когда инструктор вернулся. Оказывается, ему газету отдать надо было.

— Ну давай на улицу, хрен с ним, — махнул рукой Константин Иванович.

Мы выехали со двора ДОСААФ, и потихонечку, под сорок, я покатил. Дорога пустая, чищенная от снега, никто не мешает.

— У вас ступичные подшипники менять надо, — сказал я. — Шумит в повороте уже. И подвеска передняя тарахтит.

— Кто ж тебе новые детали даст, пока она ездит? — проворчал инструктор. — Вот тут останови, за сигаретами схожу.

— Нельзя здесь, под знаком.

Не купился я на стандартный подвох. Знаем, плавали. Правда, это на экзаменах чаще: провоцируют на нарушение правил, потом замечание делают. Пару раз еще Авдеев пытался меня на такой фигне поймать — то через двойную сплошную поехать, то с крайнего левого ряда направо повернуть. Долго ездили, больше часа. Когда вернулись и я припарковался на том же месте, где мы встретились, инструктор вздохнул:

— Ну, навыки есть, правила знаешь. Но сам понимаешь, посещать надо… Хотя смотря по обстоятельствам, — заметно веселее сказал он, когда две купюры по двадцать пять рублей внезапно появились в поле его зрения. — Теорию сдашь?

— Да я столько не выпью, чтобы забыть, — ответил я. — В любое время и в любом состоянии.

— Ладно. Как тебя? — Авдеев достал из кармана записную книжку. — На занятия можешь не ходить. Первые полтора месяца. Телефончик мой запиши, созвонимся, уточним детали перед экзаменами в ГАИ.

Второй полтинник я решил сейчас не отдавать. Время терпит. А через полтора месяца я его еще раз навещу, чтобы не забывал.

* * *

Ну все, теперь — к Давиду, за Кузьмой, которого он приютил у себя на время отсутствия. Заодно, как говорит незабвенный старший фельдшер Галина Васильевна, пизжиков выписать. Ибо инициатор должен получить сполна от своих действий.

Ашхацава ждал меня с известиями из деканата. Небось, уже извелся весь. По его подсчетам, меня там уже часа три держат в коленно-локтевой позиции. Про курсы водителей я ему, естественно, не сообщал. Зашел по дороге в гастроном, взял пивка пару бутылочек: посидим, пообщаемся.

Дава и вправду горел от нетерпения. Странное дело, он даже за свое вероятное отчисление не так переживал. Чует кошка, чье мясо съела. Впрочем, настоящего кошака предъявили во всей красе, спящего и с набитым брюхом.

— Привет, ну что там в деканате было? — нетерпеливо спросил он, едва я захлопнул дверь.

— Херово все, — сказал я, стаскивая ботинок. — Некто Пилипчук, старший препод с общей гигиены, пожаловался, что я организовал видеосалон, где показываю антисоветчину и порнуху.

— Ну ничего себе! — воскликнул абхаз и добавил что-то вдохновенное на родном языке, мало похожее по интонации на пожелания долгих лет и здоровья. — Только Пилипчук — это баба. Помнишь, из соседней двери выглядывала?

— Помню. Интересно, откуда эта грымза высосала антисоветчину?

— Чтобы труднее отмазаться было, зачем же еще. Она же молодость провела среди газет с призывами покарать банду наймитов капитала и бешеных псов империализма. Объяснительную писал? Кому?

— Клочкову, — вздохнул я. — Написал, что в свободное время ничем предосудительным не занимался.

— И все? — удивился Давид. Выражение лица у него было, как у того комика, который спрашивал: «А что, так можно было?»

— Конечно. Чем меньше подробностей, тем лучше. Придраться не к чему. Но на словах я Клочкову сказал, что да, кино смотрели. «Апокалипсис сегодня», «Рокки» и «Челюсти». Дай открывашку, на кухне в среднем ящике. — Я достал из атташе-кейса пиво. — Смотри, раз ты народ привел, на тебе теперь задача всех обзвонить, переговорить и согласовать. Чтобы в случае расспросов все говорили одинаково. Сам понимаешь, в институте не удержится никто, если дело запустят.

— А что сделаешь… — Ашхацава тяжело вздохнул и глотнул пиво из горлышка. — Понимаю, что накосячил. Обзвоню сейчас всех, конечно же. И какая же сука сдала нас?

— Может, просто бла-бла неосторожное, девки трепались в женском туалете, препод услышала… Или точно под дверью дежурила.

— Ну я им! — Князь сжал кулаки.

Я не стал говорить Давиду, что кляуза на меня одного. Пусть постарается, в следующий раз головой думать будет, а не чем обычно. Впрочем, хрена с два им, а не следующий раз. Такой хоккей нам не нужен. Я из своей квартиры проходной двор устраивать не планирую. В пешее путешествие по известному адресу идут все без исключения. Нет, исключение есть. Для лучших друзей и любимых женщин.

Что-то я завелся. Понятно, что ступил, мозги на гулянке порастерял. Все равно это уже случилось. Так что переживать? Будут проблемы — постараюсь решить. А прошлое изменить уже не получится. В следующий раз тоже головой думать буду. Вот как про гражданку Пилипчук.

Хочется кляузнице что-нибудь такое сотворить, чтобы навсегда варежку прикрыла.

* * *

Хорошо быть кисою. Кузька так и не проснулся, ему пофиг было перемещение на какую-то ветошь в картонную коробку из-под обуви, в которой его и сюда привезли, и транспортировка этой тары в авоське в метро. Открыв дома крышку, я даже забеспокоился, не случилось ли чего с мохнатым товарищем, но тот вдруг широко распахнул глаза, потянулся и мяукнул.

«Жрать давай, чего вылупился?» — послал он мне мощный телепатический сигнал, подкрепляемый весьма требовательными воплями.

— Молчи уже, гад, — шикнул я на него, — а то Пилипчук еще жалобу напишет, что я над животными издеваюсь. Сырок будешь? Соглашайся, у меня все равно больше ни хрена нет.

Давид его голодом морил, что ли? Да нет же, пузо барабаном было, налопался. Куда в него влезла половинка стограммового сырка за четырнадцать копеек, я не знаю.

Глядя на чавкающую и сурово урчащую животину, я и сам подумал, что неплохо бы перекусить, а то абхазский князь ни хрена не предложил. А после пива меня на еду пробивает очень сильно. Но готовить не хочется ни грамма. Разленился я на цековских харчах, все готовенькое и на выбор. На обратном пути один раз всего в вагон-ресторан сходили за полтора дня.

Решено, позвоню Елене, пусть мечет мамину еду на стол, выезжаю. Вещи потом разберу, ничего с ними не случится, не протухнут. Блин, монтажники придут телефон устанавливать только на следующей неделе. Придется обуваться и снова идти на улицу.

Хочешь рассмешить бога — поделись с ним своими планами. Лена сняла трубку, будто ждала у телефона.

— Слушай, хорошо, что ты позвонил. А я хотела записку тебе писать. Мне бежать надо! — выпалила в трубку Томилина.

— А что случилось? — спросил я. — Это связано с твоим серьезным разговором?

— Нет, просто у Нади Бибиковой, ну ты должен помнить ее, она у меня в гостях была, свекровь, Анна Семеновна, заболела, в больницу положили. Муж ее, Володя, в командировке, а с девочкой ее посидеть надо, четыре годика всего, я оттуда на работу сразу завтра…

К концу рассказа я уже слабо понимал перипетии страданий четырехлетней свекрови, которая уехала в командировку. Зато до меня дошло то обстоятельство, что покушать на халяву не получится. А разговор про что-то важное Лена перенесла на завтра. Точно не про беременность. Ближе к платью, скорее всего.

Пойду в магазин, куплю хлеба, кефира, колбасы и прочих стратегически важных в жизни каждого холостяка продуктов. И еще всем назло пачку пельменей, сварю, съем единолично.

* * *

— Панов, что ты думаешь насчет «жигулей»?

— Ты про пивбар? После работы можно съездить, креветочек поесть. Я за.

— Дурак, я про машину.

Я страдальчески посмотрел в потолок, потом — на Лебензона, который на врачебной конференции разносил шестую бригаду за пропущенный инфаркт. Потому что по рекомендации скорой клиент побрел в поликлинику, где чуть не окочурился, сидя в очереди к терапевту. Главврач метал громы и молнии не только на проштрафившихся врачей, но и на весь коллектив в целом. На его лице застыло кислое выражение, будто съел сразу пару лимонов. Физиономия Ароныча сильно диссонировала с жизнерадостным настроем Томилиной, которая для галочки задала мне вопросы про каникулы и тут же начала на ухо рассказывать про знакомого, который продает вазовскую «трешку».

— Ты же сам мне советовал купить машину!

— Советовал, — послушно согласился я.

— У моей подружки отец продает годовалую.

— А права у тебя есть? Курсы не две недели, побольше.

— Есть, сдала… с третьего раза… два года назад еще.

— Родителям что скажешь? Машину не спрячешь в книжку.

— Заняла.

— У кого?

Тут-то Томилина и задумалась. Да, тяжело легализовать «бриллиантовые» деньги в Союзе при зарплате в сто пятьдесят деревянных в месяц… В будущем как? Сказал, мол, кредит в банке — и все, вопросов ни у кого нет. Только повсеместное сочувствие — такую кабалу на себя повесил. А сейчас?

— Надо подумать… — Лена озабоченно закусила губу.

— Ты у Харченко в больнице была? — отвлек я девушку от тяжелых автомобильных дум.

— Была. Прооперировали, рана хорошо заживает. Но ему еще лежать и лежать. Вроде в аварии его не виноватят — мигалка и сирена были включены.

— Сирена не была.

— А свидетели «вспомнили». — Лена пожала плечами. — Нам временного водителя дают сегодня. Какого-то Фролова.

— Ну дают и дают.

Вслед за всеми я поднялся, но был остановлен Лебензоном.

— А вас, Панов, я попрошу остаться!

Надо было видеть лица коллег. В меня опять попала пуля «дум-дум», и мои ошметки разлетелись по всему конференц-залу.

К моему удивлению, никакого разноса не было — Ароныч даже предложил мне кофе из своего термоса:

— Андрей, я знаю… — Тут Лебензон замялся, отхлебнул из кружки ароматного напитка. — У вас там, — последовал кивок в сторону потолка, — есть высокопоставленные покровители.

Я поперхнулся кофе, но промолчал. Посмотрим, к чему это все идет.

— С моим, точнее с нашим, коллегой случилась неприятная история…

Заведующий подстанцией прям весь сморщился. Подъехала новая порция лимонов. А вслед за ней — история про Каверина Николая Михайловича, главврача всей столичной скорой помощи. Который реорганизовал всю службу, сделал кучу полезных нововведений, и всем, что у нас есть, мы обязаны ему лично. И вот с этим Кавериным случилась типичная история. В ходе реформ Николай Михайлович нажил кучу врагов в медицинских кругах. За что получил донос в прокуратуру: мол, главврач самым беспардонным образом берет взятки со всех подряд, начиная от подчиненных и кончая пациентами. Появление этого разоблачительного документа было продиктовано, конечно же, отнюдь не трогательной заботой о моральной чистоте скоропомощных рядов. Цели доносчиков были более прагматичны — убрать неудобного Каверина, посадить на его место блатного сыночка замминистра.

— У Николая Михайловича был обыск. — Лебензон выстроил брови домиком. — Нашли ерунду: бутылки с иностранным алкоголем, одежду из капиталистических стран…

— Арестовали? — поинтересовался я, прикидывая, что делать.

— Да. Вменяют получение взяток. Причем пострадавших и свидетелей в деле нет!

— О как… Социалистическая законность на марше, — неосторожно брякнул я, вызвав страдальческий вздох Лебензона.

— Андрей, очень прошу, поучаствуйте в судьбе нашего коллеги.

— Начальника.

— Ну пусть начальника. Мы в долгу не останемся!

Ага, знаю я эти долги. Месяц назад этот самый страдающий Лебензон устраивал мне подставы со сменами, дабы уволить. А тут вдруг всполошился… С другой стороны, не за себя же просит, а за Каверина. Я про него слышал. Участник Великой Отечественной войны, отличный врач и еще лучший администратор, который действительно вытащил московскую скорую из коматозного состояния в 60-х годах.

— Сделаю, что могу, — коротко ответил я. — Мне на вызов пора, диспетчер зовет.

* * *

Фролов оказался мрачным небритым здоровяком — полной противоположностью Харченко. По дороге он молчал, тупых шуток в эфир не выдавал. Вел аккуратно, на красный не проскакивал. С другой стороны, каких-то экстренных вызовов нам поначалу и не давали. Опять скоропомощная рутина — с давления на разные старческие болячки.

Но потом все-таки посыпалось. Сначала отправили дежурить на пожар. Горели два гаража и пристройка магазина, которая примыкала к кооперативу. Доблестные борцы с огнем уже добивали остатки пожара, общественность держала за руки какого-то бородатого мужичка, который все рвался к подростку с подбитым глазом. Паренек всхлипывал, лицо у него выглядело обгоревшим — опаленные брови, волосы.

— Что тут происходит?

Я прихватил бородатого за шкирку, Томилина бросилась заниматься подростком, затащив его в салон скорой. Дверцу оставила открытой. Не дело, конечно, там же холодно сейчас будет.

— Это пасынок мой. — Мужик сник, перестал вырываться. — Бензин с дружком отливали в гараже.

— Да мы аккуратно! — взвыл паренек, не то от возмущения, не то оттого, что Томилина что-то ему задела.

— Дураки решили спичкой подсветить, посмотреть уровень. Ну что, увидели?!

Мужичок дернулся, но я держал его твердо.

— Увидели… — Пасынок зарыдал.

— Полквартала увидело, — произнес стоявший неподалеку пожарный.

Огонь потушили быстро, пасынка мы свезли в детскую больницу, после чего нам сразу дали внезапные роды. Делать было нечего — врубили люстру и с белыми лицами помчались по адресу. Бледными от воспоминаний были только мы с Томилиной, водила даже не поморщился. Хотя ехать пришлось по не чищенным после снегопада улицам.

Роженицей оказалась толстая женщина, которая до начала схваток даже и не знала о своей беременности. Не просто толстая, а пипец какая, планка в полтора центнера давно была ею взята. Она и сейчас жевала, отрывая кусочки от лежащего рядом батона.

— А месячные у вас когда закончились? — Томилина выпала в осадок. — Девять месяцев без цикла — и никаких намеков?

— Тошноты не было, ну живот крутило. — Дамочка пожала плечами, вытирая пот со лба платком. — А крови у меня и раньше пропадали, подумала, что сбой какой…

— Я же так аккуратен был!

Пока мы помогали женщине спуститься к машине, ее маленький, тщедушный муженек все переживал за ситуацию. У семьи уже и так было трое детей — похоже, четвертый в планы супруга совсем не входил.

— Это такая же фигня, как и на дороге, — пожал плечами Фролов, открывая дверь рафика. — Ты-то можешь быть аккуратен, а вот другие участники движения — нет.

Стартанув с пробуксовкой, мы оставили муженька на дороге с открытым ртом.