Вот я иду, а где-то ты идёшь,

как ранний Бродский или поздний дождь,

к облупленной скамейке, на которой

горазд старик, похожий на шута,

втолковывать, что всё есть суета.

А мы как будто слушаем и тонем

в сосудах сообщающихся ям,

воздушных, с воробьями по краям.

Я – духовидец, ты – канатоходец.

Там, наверху, живёт смешной народец,

переводящий с дактиля на ямб

любую (представляешь?) чепуху.

Никто не знает, что там наверху,

хотя путеводителей подробных

не счесть, что вообще-то не удобно;

точней, преумножает чепуху

(et cetera). Вложи сюда какой

захочешь смысл.

Начав за упокой,

смиряются, не просят хэппи-энда.

Я затаюсь, а ты дождись момента

подать мне знак бегущею строкой:

«Экклезиаст-соломинка-омерта».