Каковы бы ни были причины Великой войны, вторжение Германии в Бельгию определенно не было одной из них. Оно стало одним из первых следствий войны. Оно даже не было причиной нашего вступления в войну. Однако Правительство, понимая, насколько сомнительна вероятность возбудить общественный резонанс тайными обязательствами перед Францией, смогло, благодаря роковой ошибке Германии, представить вторжение в Бельгию и нарушение Договора о нейтралитете как причину нашего участия в войне.
Теперь мы знаем, что мы были связаны с Францией долгом чести; теперь мы знаем, что сэр Эдвард Грей ушел бы в отставку, если бы мы не встали на сторону Франции, и мы также знаем, что г-н Бонар Лоу обязал Консервативную партию поддержать войну ещё до того, как возник вопрос о вторжении в Бельгию.
“Правительство уже знает, но теперь я заверяю их от имени партии, лидером которой я являюсь в этой Палате, что какие бы шаги они ни сочли необходимым предпринять ради чести и безопасности этой страны, они могут полагаться на безоговорочную поддержку оппозиции.” (Цитируется по книге Twenty Five Years виконта Грея)
Вторжение в Бельгию стало божьим даром для Правительства и Прессы, и они тут же ухватились за этот предлог, полностью осознавая его ценность с точки зрения сплочения общественного мнения.
“Мы вступаем в войну, навязанную нам как защитникам слабых и поборникам Европейских свобод.”
The Times, 5 августа 1914 года.
“Следует ясно понимать, когда именно и почему мы вмешались. Только оказавшись перед выбором между выполнением и нарушением торжественных обязательств, между исполнением обязывающего договора и бесстыдным подчинением неприкрытой силе, мы достали меч из ножен... Мы были связаны своим обещанием, ясным и нерушимым, подтвердить и сохранить находящуюся под угрозой независимость малого и нейтрального государства” (Бельгии).
Г-н Асквит, Палата общин, 27 августа 1914 года.
“Договорные обязательства Великобритании перед этой малой землей (Бельгией) втянули нас в войну”.
Г-н Ллойд Джордж, 5 января 1918 года.
Ни одно из этих заявлений сменявших друг друга премьер-министров не является правдой. Нас втянули в войну наши обязательства перед Францией. Нападение на Бельгию было использовано для возбуждения национального энтузиазма. Фраза того же смысла была включена ставлена в Тронную речь Короля от 18 сентября 1914 года.
“Я был вынужден, соблюдая договорные обязательства, намеренно сведенные на нет ... вступить в войну”.
Две следующих цитаты освещают этот вопрос верно:
“Они (заявления премьер-министров) не отражают того, что наша честь и наши интересы вынудили бы нас присоединиться к Франции и России, даже если бы Германия добросовестно уважала права своих малых соседей и стремилась прорубить себе дорогу во Францию через восточные крепости”.
The Times, 15 марта 1915 года.
Сэр Д. Маклин: “Мы вступили в войну из-за Бельгии.”
Г-н Чемберлен: “У нас был такой договор с Бельгией. Если бы подразумевалась только Франция, мы не смогли бы остаться в стороне после состоявшихся переговоров. Остаться в стороне было не в наших интересах, и мы не могли бы остаться в стороне не потеряв безопасности и чести.
Палата общин, 8 февраля 1922 года
Но помимо того, что нападение на Бельгию было объявлено причиной войны, оно также было представлено как беспрецедентное и неоправданное нарушение договора. До сих пор "Клочок бумаги25" (факсимиле договора) висит на стенах некоторых начальных школ.
Нет нации, которая не была бы виновна в нарушении договоров. После объявления войны договоры нарушаются направо и налево. Были и другие нарушения нейтралитета во время войны. Нарушение договора, к сожалению, является вопросом целесообразности, а не вопросом международной морали.
В 1887 году, когда возникла угроза начала войны между Францией и Германией, пресса, том числе и газета Standard, считавшаяся в то время более или менее правительственным органом, беспристрастно и со спокойной невозмутимостью обсуждали возможность позволить Германии пройти через Бельгию для нападения на Францию. Standard утверждала, что со стороны Великобритании было бы безумием препятствовать проходу немецких войск через Бельгию, а Spectator заявил: "Мы не будем препятствовать, да и не можем воспрепятствовать пересечению ее (Бельгии) территории".
В 1914 году мы были не более чувствительны к своим договорным обязательствам, чем в 1887 году. Но так случилось, что в 1887 году мы были в хороших отношениях с Германией и в напряженных отношениях с Францией. Следовательно, противоположная политика больше соответствовала нашим интересам.
Более того, нападение на Бельгию не стало неожиданностью. Все наши планы были составлены для подготовки к нему. Опубликованные бельгийские документы раскрыли тот факт, что "беседы" 1906 года касались весьма подробных планов военного сотрудничества на случай германского вторжения в Бельгию, но подобных планов между Бельгией и Германией не разрабатывалось. Французы и британцы именуются Союзными армиями, Германия - как "противник". Были составлены подробные и тщательно проработанные планы высадки британских войск.
Политически, вторжение в Бельгию было грубой ошибкой. Стратегически, это было естественным и очевидным решением. Кроме того, теперь мы знаем, что, если бы Германия не нарушила бельгийский нейтралитет, это сделала бы Франция. Источником этой информации, совершенно понятной с точки зрения военной стратегии, является генерал Персен, чьи статьи в l’Ère Nouvelle 1925 года цитируются и комментируются в газете Manchester Guardian от 27 января 1925 года.
НАРУШЕНИЕ БЕЛЬГИЙСКОГО НЕЙТРАЛИТЕТА ПЛАНИРОВАЛОСЬ ФРАНЦИЕЙ
Заявления французского генерала.
(От нашего собственного корреспондента. Париж, понедельник.)
Непосредственно перед вступлением Великобритании в войну в 1914 году, британское правительство запросило в Берлине и Париже, будет ли соблюдаться нейтралитет Бельгии.
Был ли этот запрос, адресованный Франции, чистой формальностью?
Если верить генералу Персену, известному радикальному французскому анти-католику, то, очевидно, нет, поскольку в серии его статей в Ère Nouvelle, он авторитетно заявляет, что нарушение нейтралитета Бельгии в течение многих лет было неотъемлемой частью военных планов Французского Генерального штаба и даже Французского Правительства.
Едва ли нужно говорить что начавшаяся полемика имеет мировое значение, поскольку это в значительной степени снимает с Германии моральное клеймо “клочка бумаги”.
Необходимо признать что Генерал Персен - это озлобленный человек, однако еще никто не усомнился в его чести или компетентности. Он протестант - что редкость у высших чинов французской армии - и всегда был не в ладах с военной иерархией Генерального штаба. И это неудивительно, ведь он был главой Кабинета генерала Андре, военного министра в кабинете Комба, когда в ходе дела Дрейфуса была предпринята более или менее тщетная попытка “зачистить” высший командный состав.
Главным интересом генерала Персена была артиллерия, и немецкие газеты времен войны приписывали ему основную заслугу за принятие на вооружение знаменитой 75-мм пушки. Смещение генерала Персена с поста командующего в Лилле в первые недели войны так и не было толком объяснено. Вероятно это было частью вендетты. Во всяком случае, это смещение не было позорным, что доказывает последующее пожалование ему титула Большого Креста Почетного легиона.
ОТКРЫТИЕ 1910-1911 годов.
Показания генерала Персена в Ère Nouvelle относятся ко времени, когда он был одним из руководителей Высшего Совета Антанты.
"Я принял личное участие, - пишет он, - зимой 1910/-1911 годов в крупных учениях, организованной Высшим Советом Антанты, членом которого я тогда был. Кампания длилась неделю. Она показала, что германское нападение на фронте Эльзас-Лотарингия не имело шансов на успех; что оно неизбежно будет разгромлено обороной, сосредоточенной в этом районе, и что Германия будет вынуждена нарушить нейтралитет Бельгии”.
Вопрос о том, следовать ли нам примеру Германии в таком нарушении нейтралитета и, если потребуется, опередить её, или же ждать противника по эту сторону бельгийской границы, не обсуждался. Этот вопрос был скорее государственным чем военным.
Но любой военачальник, который во время войны узнает намерение противника занять дающую тактическое преимущество позицию, обязан сам попытаться занять эту позицию, и как можно скорее. Если бы кто-либо из нас сказал, что из уважения к договору 1839 года он по собственной инициативе остался бы по эту сторону бельгийской границы, тем самым перенося войну на территорию Франции, он стал бы презираем своими товарищами самим Военным министром.
Все мы во французской армии были сторонниками тактического наступления. Это подразумевало нарушение бельгийского нейтралитета, ибо мы знали намерения немцев. Мне скажут, что с нашей стороны это было бы не французским преступлением, а ответным ударом на немецкое преступление. Без сомнений. Но каждое вступление в войну претендует быть таким ответным ударом. Вы атакуете противника потому что приписываете ему намерение атаковать вас.
31 августа 1911 года Начальники Генеральных Штабов Франции и России подписали соглашение о том, что слова “оборонительная война” не следует понимать буквально, а затем подтвердили “абсолютную необходимость для французской и русской армий перейти в решительное наступление, по возможности одновременно”.
По словам генерала Персена, это “решительное наступление” означало нарушение Францией нейтралитета Бельгии. “Могли ли мы предпринять решительное наступление без нарушения нейтралитета Бельгии? Могли ли мы действительно разместить наши 1,300,000 человек на узком фронте Эльзас-Лотарингия?”
НАРУШЕНИЕ ГРАНИЦ БЕЛЬГИИ НЕИЗБЕЖНО.
Он (генерал Персен) категорически утверждает, что, по мнению французского генерального штаба, война должна была вестись в Бельгии, и действительно, через шесть месяцев после подписания вышеупомянутого соглашения между французским и русским Генеральными Штабами, полковник артиллерии Пикар во главе группы офицеров Генерального штаба, совершил поездку по Бельгии для изучения возможности использования этой территории, когда придет время, для военных действий.
Генерал Персен заключает: “Договор 1839 года не мог не быть нарушен - либо немцами, либо нами. Его подготовили чтобы сделать войну невозможной. Поэтому вопрос, который мы должны решить, таков: кто из двух, Франция или Германия, больше хотел войны? А не в том, кто более пренебрег этим договором. Тот, кто хотел войны больше другого, не мог не посягнуть на бельгийскую территорию”.
Можно привести ряд цитат, свидетельствующих об ожидаемости вторжения в Бельгию. Тем не менее, в предвоенные годы не было предпринято никаких шагов, чтобы подтвердить обязательства по старому договору 1839 года, и чтобы сделать их еще более обязывающими, чем они были на самом деле.
Вторжение в Бельгию не было причиной войны; вторжение в Бельгию не было неожиданным; вторжение в Бельгию не потрясло моральные принципы ни Британского, ни Французского правительств. Но можно признать, что оказавшись в положении, созданию которого они сами в значительной степени содействовали, Британское и Французское правительства на первых этапах Великой войны имели полное право, и даже настоятельно были вынуждены подтасовать факты, исказить их последствия, как они это и сделали, всегда учитывая моральные нормы, диктуемые войной. Необходимо было раскрасить картину происходящего пигментами лжи, чтобы обы вызвать народное негодование, и это было сделано с полным успехом.