А то вот тоже какое дело было. При Евглевском еще, при управителе, — он перед Гертумом был. Гертум у него в помощниках тогда ходил. Евглевский из кантонистов был, выслуженный, выправка военная, но в искусстве нашем ни черта не понимал. Он совсем неученый был и тупой какой-то.

Нам тогда дали задание — для Парижской выставки международной орла сделать — герб, значит, российский. Туда целую беседку делали с колоннами — в Кусе да в Каслях отливали, а к беседке лестница вела — спираль из железа сплошного метров в шестьдесят. Сверху — орел. Орла этого нам велели собрать из наших изделий: ножи разные, вилки, ложки, клинки, рукоятки, много всего. Три тысячи шестьсот предметов. Я одного в толк не возьму: зачем такой орел нужен был? Снизу-то все равно не видать, из чего он сделан. По-моему, тоже для форсу — вроде золотой шашки, — вот, мол, из каких вещей и чего собрали. Мы, мол, блоху подкуем, — а лошадь не сумеем, между прочим.

На орле мы решили подзаработать — и подогнали его до срока. Только я смотрю, герб-то вроде немецкий. И крылья длинные, и все не то — немецкий орел.

Ну, молчу. А ребятам говорю: «Давайте про запас другие крылья соберем. В случае чего — в два счета сменим и за спешность опять монету получим».

Вот приехала комиссия — орла принимать. Главный начальник Баклевский и свита вся с ним, ходят, смотрят. Поглядел Баклевский, говорит: «Все хорошо!» И свита с ним: «Все хорошо — орел, двуглавый, крылатый…»

Тогда я говорю: «Тут, извините, плохого самая малость. Герб у нас немецкий получается: крылышки не те».

Ну, они все растерялись — как так? Как же мы не заметили? Все в орленых пуговицах ходят, через этого орла кормятся, а какой он, не знают.