В настоящем сборнике мы помещаем ряд сказок, которые рабочие-сказители называют «тайными сказами».
Рассказывая сказку, они не считают ее вымыслом. Так, Полевской сказитель Хмелинин обижался, когда его просили рассказать сказку с девке-Азовке:
— Сказка — это про попа да про попадью, про курочку и протча. Это вот сказки. А тут вовсе другое. По сурьезному делу сказ этот тайный. Его и говорить с опаской надо. Не всякому можно.
А. Б. Кузнецов, бывший рабочий Невьянского завода, сначала уверял, что никаких сказок он не знает, но когда ему прочли запись рассказа другого рабочего Ерошина о Рыжанке и Пугачеве, заявил:
— Так ты так бы и говорила: «тайный сказ». Слышал я его в Невьянске и на Уткинском заводе. Он только своим потайно говорится, а сказок я не знаю. За сказками по женскому делу обращайся, те знают.
Иногда слушатели-рабочие заставляли рассказчика изменять сюжет сказки и таким образом как бы участвовали в ее творчестве.
Я. Ерошин, рабочий семидесяти двух лет, с двенадцати лет работавший на различных уральских заводах, рассказал именно о таком воздействии слушателей на сказителя:
— Жил со мной в бараках (на Богословских рудниках) рабочий один пожилой — Косточкой его звали. Тот как начнет про атамана Рыжанку рассказывать, так раза три заставят его ребята за вечер рассказать. Дойдет до того места, как Рыжанко слово дорогое сказал и открылись перед ним двери железные, а хозяин на колени перед Рыжанкой пал и слезами просил, чтобы отпустил его атаман, а атаман задумался, как скажет об этом Косточка, тут сколько раз ребята не слышали, а начнут материть того хозяина, и нашего на придачу. Верить не хотят, что Рыжанко, значит, дурака сваляет и того гада не убьет. Потом Косточка взялся по-другому рассказывать. Только всем знать хотелось, что Рыжанко с нашим хозяином сделает.
В рассказе Ерошина большой интерес представляет психология слушателей, которые непосредственно реагируют на ход сказки и воспринимают событья, в ней рассказанные, как реальные события сегодняшнего дня.
Рабочие-сказители так уверены в реальности событий, рассказанных в таком сказе, что и сейчас считают, что рассказывают не сказку, а быль, «былину», как они говорят: «Расскажу тайный сказ про былину».
Сказы эти, конечно, были тайными. Они рассказывали о подвигах беглых рабочих, которые становились атаманами и расправлялись с угнетателями — заводчиками и их управителями. Они будили надежду на возможное избавление, укрепляли веру в счастливое будущее. Сказы возбуждали мечту о таинственных кладах, о золоте, о переустройстве общественных отношений. Сказы о золоте и месторождениях драгоценных камней должны были быть тайными, чтобы не дать хозяевам приисков возможности завладеть ими.
Все эти сказы зарождались в среде рабочих, имели своих сказителей-рабочих.
Тайные сказы глубоко реалистичны, несмотря на элементы фантастики, и, несомненно, они являются особым жанром дореволюционного рабочего фольклора.
В XVIII и первой половине XIX столетия уральские заводы были заводами-каторгами. Положение приписных к заводам крестьян и постоянных рабочих-мастеровых было исключительно тяжелым.
Многочисленные документы говорят о том, что «за тяжелую работу в подземелье в течение шести, семи, восьми и даже двенадцати часов по невозможным к исполнению урокам, кроме хлеба и воды, рабочие получали высшую плату менее трех копеек серебром», что «в рудничные работы посылались дети восьми лет и за шестьдесят, совершенно увечные, слепые и хромые»[10], что «приказчики и нарядчики, незнамо за что, немилостиво били батожьем и кнутами и многих смертельно изувечили», что «за принесенную в обиде жалобу, дабы и впредь нигде не били челом», навязывали «яко татю на шею колодки и, водя по улицам, плотинам и по фабрикам, ременными кнутьями немилосердно мучили»[11].
Палки, плети и пытки, оковы и цепи во время работы поддерживали «порядок» на заводах и вызывали в ответ со стороны рабочих и приписных крестьян бунты и волнения.
В 1760 году восстали приписные крестьяне на Авзяно-Петровском заводе, к ним присоединились молотовые мастера, прекратилась работа в некоторых цехах, перестали жечь уголь в куренях.
Восстание было подавлено с необыкновенной жестокостью. В том же году восстали крестьяне шадринских деревень, приписанные к Каслинскому и Кыштымскому заводам. Заводские крестьяне обнаружили удивительную организованность и дисциплину. Восставшие были разорены, триста человек посажено в тюрьму.
Среди заводских мастеров также не прекращались волнения. Заводовладельцы рассматривали заводских мастеров как своих крепостных, а мастеровые требовали, чтобы их сравняли с приписными крестьянами.
Непрерывные волнения 60-х и 70-х годов XVIII столетия среди горнозаводских рабочих подготовили прекрасную почву для успеха, который имело появление Пугачева на Урале, и обусловили активное участие горнозаводских крестьян и рабочих в восстании 1773/74 года.
Уже в октябре 1773 года поднялись заводы Южного Урала: Авзяно-Петровский, Белорецкий, Воскресенский, Вознесенский. В ноябре к ним присоединились Катавский, Симский, Юрезанский. В декабре восстал почти поголовно Златоустовский завод, а в январе 1774 года рабочие Каслинского и Кыштымского заводов присоединились к Пугачеву, и заводы остановились. И в Прикамском крае, заводы Ижевский и Воткинский с радостью встретили Пугачева.
Восставшие рабочие были выделены в особые полки.
Особенной любовью уральских рабочих пользовался, повидимому, Белобородов — «Белая борода». О нем сохранилось наибольшее количество преданий. Это был выдающийся организатор, который, еще не вступив в непосредственную связь с Пугачевым, сделался одним из руководителей восстания.
Весь горнозаводский Урал был охвачен восстанием, и неудивительно поэтому, что именно здесь, в Златоусте и Челябинске, на Миассе и Магнитной, в Осе и Кунгуре, сохранилось множество преданий, сказов и песен о Пугачеве, Белобородове и его предшественниках — атамане «Золотом» и беглых, которые пополняли собой «Камскую вольницу».
Здесь показывают целые районы, обагренные кровью пугачевцев, цехи, в которых по приказу Хлопуши и Белобородова изготовлялись орудия, списки казненных, хранящиеся в заводских архивах, дороги, по которым отступали и наступали отряды восставших, озера, горы и курганы, с которыми связаны многочисленные предания о Пугачеве.
Весь фольклор о Пугачеве на заводах Южного Урала проникнут чувством симпатии, восхищения героями восстания. Рассказы переходят из поколения в поколение, песни до сих пор поются старыми рабочими и казаками.
Несомненно, на Урале сохранилось еще очень большое количество преданий, сказов и песен о Пугачеве и его славных сподвижниках, не обнаруженных до сих пор собирателями фольклора.
Желание собрать фольклор о Пугачеве привлекало и Пушкина, когда он настойчиво добивался у царского правительства разрешения выехать на Урал, чтобы собрать материалы о Пугачеве.
Пушкину хотелось побывать в тех местах, где происходили сражения, самому увидеть постоялый двор, где Пугачев обдумывал восстание, ехать той самой степью, по которой проходили войска восставших, перенестись воображением во времена Пугачева.
Яркие образы Пугачева, Хлопуши, Белобородова в «Капитанской дочке» сделаны в значительной степени на основании рассказов современников. Беседы с казацким и крестьянским населением дали возможность Пушкину притти к заключению, что «уральские казаки, большею частью раскольники (особливо старые люди) доныне привязаны к памяти Пугачева».
Наиболее яркие фигуры сподвижников Пугачева, описанных Пушкиным, это рабочие уральских заводов: и «славный каторжник Хлопуша, и артиллерист Белобородов, который соблюдал в шайках строгую дисциплину». Есть основание предполагать, что внимание поэта привлекли организованность в доставке орудий и военного снаряжения и та дисциплинированность, которую ввели в заводских отрядах Белобородов и Хлопуша.
На одной из страниц книги «Записки о жизни и службе А. И. Бибикова», находившейся в библиотеке Пушкина, на полях рукою поэта жирной чертой отчеркнуты и подчеркнуты слова из фразы Бибикова о том, что Пугачев захватил много орудий, «умножив сие число орудий вылитыми по приказанию его на занятых им заводах разного калибра пушками».
Из чернового письма Пушкина генералу Бенкендорфу от 22 июля 1833 года видно, что поэт предполагал вначале побывать и в Перми[12], чтобы ознакомиться с участием в восстании заводских рабочих.
Чрезвычайно интересно, что большинство преданий о кладах Пугачева и стоянках его войск, которые сохранились до настоящего времени, почти тождественны с сообщениями Пушкина в «Истории Пугачева». А пословицы и иносказательные поговорки Пугачева, приведенные в «Капитанской дочке», бытуют и до сих пор в различных районах Урала.
Все поговорки, песни, сказки, анекдоты и предания, которыми насыщены «Капитанская дочка» и «История Пугачева», говорят о том, как строго придерживался Пушкин правдивого изображения Пугачева и его товарищей. Пушкин безошибочно определял, какие песни являются подлинно народными, и песню о капитане Сурине, четыре строчки которой приведены в примечаниях к «Истории Пугачева», назвал «солдатской», то есть песней правительственных войск. Он, несомненно, знал все патриотические песни и предания, которые приводятся в сборниках песен и сказаний о Пугачеве и говорят о том, как казаки просят царицу: «Заставь, наша матушка, за себя вечно бога молить» и сожалеют, что «Не дают-то мне, доброму молодцу, волюшки во Ленбурх сходить, Пугача убить», — он знал их, быть может даже записал, но считал псевдонародными и не включил ни в «Историю», ни в «Капитанскую дочку».
Обнаружено и переписано Е. М. Блиновой из рукописного сборника старого краеведа Чубарова. Сборник представляет собой переплетенную тетрадь (таких тетрадей 5).
В свой сборник Чубаров переписывал из книг всевозможные легенды, песни, сказки, пословицы и приметы. К сказке, или «уральскому сказанию», как ее называет Чубаров, имеется примечание, что она записана в «Станице Нижнеозерской, Чесноковском поселке, в 1900 году от казака Алякскора, 65 лет».
Уральское сказание — это несомненный вариант сказки, которую в «Капитанской дочке» Пугачев рассказывает Гриневу. Трудно решить, является ли приведенная Чубаровым сказка подлинником, который слышал Пушкин и художественно переработал, или же это переработанная народом пушкинская сказка из «Капитанской дочки».
Записано Е. М. Блиновой в г. Свердловске в 1936 году со слов Г. Б. Кузнецова, слепого старика 76 лет, бывшего рабочего Невьянского завода.
Сказ этот сложен заводскими рабочими об очень популярном на Урале в XVIII веке атамане Плотникове, по прозвищу «Рыжанко» и «Золотой».
«Золотой» был казнен в 1771 году, но в народном творчестве его имя постоянно связывается с Пугачевым, а в приведенном в нашем сборнике сказе «Золотой» не казнен, как это было на самом деле, а исчезает, чтобы вернуться потом в образе Пугачева. Рабочие-сказители и до сих пор считают «Золотого» предшественником Пугачева, борцом-освободителем.
Сказ этот основан на историческом факте.
В архивах Первоуральского завода имеются показания «Рыжанко» от 23 апреля 1771 года, данные им после встрясок на дыбе и сорока семи ударов кнутом.
Родом «Рыжанко» из Казанской губернии, Пермской провинции, Соликамского уезда, села Нового-Усолья, крепостной крестьянин Андрей Степанов Плотников, 27 лет, а по подложному паспорту И. И. Некрасов. В 1762 году, по окончании учения в местной владельческой школе, на шестнадцатом году от роду, он бежал от своего помещика и до самой смерти переходил с завода на завод, скрывался в бегах, жил по подложным паспортам, вступил в ряды «Камской вольницы».
Он убивал и грабил только заводчиков и их управителей, попов и помещиков.
«Рыжанко» был выбран атаманом при следующих обстоятельствах.
В Елабуге ограбили дом управителя. У заводчика Дасильникова взяли триста двадцать рублей медными деньгами, ограбили дом управителя, взяли сто рублей золотом и много разного имущества. Во время налета самого управителя дома не было. На свободе «добры молодцы хорошо потешились»: напоив вином жену управителя и служанок, они заставили их петь песни и плясать. Уходя из дому, атаман Прибытов взял с собой одну из служанок, увел ее в кабак, намереваясь изнасиловать, но «Рыжанко» не допустил до этого. Когда разбойники собрались у своих лодок, то они атамана Прибытова застрелили и бросили в воду. На его место был выбран «Рыжанко» (Плотников).
Весной 1771 года атаман «Рыжанко» явился в Васильево-Шайтанский завод в числе рабочих, нанимавшихся для сплава.
Владелец этого завода Ширяев был невероятно жестокий и развратный человек. Посещая заводские работы, он имел обыкновение носить при себе кожаную трость со вставленным в середине железным прутом, набитую песком, и этой палкой без пощады бил своих несчастных рабов за всякий маловажный проступок.
Узнав об этих жестокостях, «Рыжанко» взялся избавить рабочих от ненавистного заводчика.
Вместе с несколькими рабочими он придумал план убийства заводчика и захвата завода.
9 июня 1771 года Ширяев был убит на глазах всего заводского населения. После убийства Ширяева работы на заводе были прекращены, а «Рыжанко» с несколькими рабочими и крестьянами ушел в лес.
Вскоре «Рыжанко» был пойман и после ужасных мучений казнен.
Расправа с рабочими завода была так ужасна, что навеки врезалась в память рабочих Сысертского, Невьянского, Ревдинского и Уткинского заводов, которые были пригнаны для присутствия при расправе.
Если сравнить «Тайный сказ» про атамана «Золотого», сообщенный Кузнецовым, с записью священника Топоркова, мы увидим, что исторический факт захвата атаманом «Золотым» Шайтанского завода в основном остался без изменений. Изменены только некоторые детали, которые делают сказ эмоционально сильнее, внесены сказочные моменты, не нарушающие правдиво описанного факта казни заводовладельца Ширяева.
В сообщении Топоркова «Рыжанко» приезжает на завод с тремя товарищами, а в сказе три товарища ждут его в Азов-горе. У Топоркова сказано, что «Рыжанко» приезжал на завод раньше с неизвестной целью, в сказе раскрывается цель этого приезда: «Как услыхал атаман про те злодейства неслыханы, невиданы, вскочил на коня своего верного и поехал напрямик, как пуля, через лес, через горы, прямо в Шайтанку, к верному своему дружку Ванюшке, привез ему пули заговорены, что своих не берут, а чужих без промаху бьют».
В сказе «Золотой» наделен волшебной силой. При помощи «дорогого имячка» открывает все три двери: «первую — медну ковану, вторую — серебра белого и третью — золота чистого».
Он убивает охраняющего вход к заводчику пса «неслыхана и невидана, с изумруд-камнем в глазах».
И в сказе, как и в сообщении Топоркова, заводовладелец падает на колени, просит помиловать его и обещает уехать из завода навсегда.
У Топоркова и в первоначальном варианте сказа Косточки, о котором рассказал рабочий Ерошин, «Рыжанко» начинает колебаться и хочет пощадить заводчика, а в «Сказе про атамана «Золотого» «Рыжанко» говорит: «Пули на тебя жалко… Ты не так (следует матерное слово) нас мучил…» — и убивает его. После казни заводчика он спускается в тюремные подвалы и выпускает рабочих, прикованных «цепями железными к колодкам каменным», при чем от взгляда его цепи сами собой падают, а на место рабочих сажает приказчиков. Эти детали говорят о ненависти и большой сознательности творцов сказки. Все дальнейшие события, изложенные в сказе, нигде в исторических документах пока не встречались.
В сказе про атамана «Золотого» «Рыжанко» раздает оружие и часть богатств заводчиков рабочим, а «золотые самородки, камни-самоцветы красоты невиданной и тайный плант» уносит в потайную пещеру, где на Азов-горе дозором стоят его три верных товарища, а в пещере, выложенной мрамором, спит «атаманова невеста, красавица-девица».
Окончание сказки «О Золотом атамане и тайной пещере», часть, относящаяся к Азов-горе и хранящимся в ней кладам, очевидно, более позднего происхождения и явно приделана к основному сюжету о «Рыжанко».
Об этом говорит упоминание об «Омельян Иваныче», который пришел с рабочими на Азов-гору за кладом, спрятанным «Рыжанко».
Продолжив сказ «о кладах Азов-горы», творцы сказки о «Золотом атамане» как бы раскрывают основную мысль кладоискательской сказки о том, кто должен владеть золотом.
Записано со слов рабочих Саткинского завода 13/XII 1936 г.
В районе Саткинского и Златоустовского заводов сохранилось много следов восстания 1774 года.
В декабре 1774 года Саткинский завод перешел на сторону восставших. Воевода Веревкин из Челябинска сообщал генералу Де-Коллону 20/XII, что «к неописанному всей вверенной мне провинции несчастью и великому бедствию, присоединились к Пугачеву Златоуст, Саткинский завод и Кундравинская слобода. 4000 заводских крестьян влились в отряд атамана Кузнецова, у которого всего было 25 человек войска». «Этими ворами, — пишет Веревкин, — не только в заводе Саткинском денежная казна до 10 тысяч рублей, но и пушек 12, пороху до 5 пудов и, кроме заводчика и фабриканта, домовые имения ограблены без остатку».
Переход на сторону Пугачева четырех тысяч вооруженных рабочих, снабженных оружием и порохом, был блестящим успехом и открыл мятежной армии дорогу на юго-восточный Урал.
Из материалов Челябинского Областного музея. Запись получена от краеведа села Бродокалмак И. Миронова в 1923 году.
Во время осады войсками Пугачева Челябинска и отступления к Далматову и Шадринску войска несколько раз переходили через село Бродокалмак.
Из рода в род крестьяне села передают рассказы об этих событиях.
До сих пор упорно держится слух, что при отступлении восставшие закапывали ценные вещи и золото, не желая, чтобы они достались врагу.
Записано в гор. Троицке в 1937 году со слов стариков. Особенно стойко это предание держится в семье Довбни, так как один из предков этой семьи был сослан из Украины в Троицк после восстания декабристов и застал в Троицке стариков — современников восстания Пугачева.
Случай с солдатами, очевидно, действительно имел место, так как о нем рассказывают многие жители Троицка.
О пребывании Пугачева в Троицке, о том, как он раненый лежал в шатре, сохранилось много преданий и песня, которую мы приводим в нашем сборнике.
Записано И. Сарайкиным в Златоустовском районе со слов сказителя Джангарчи Сарач.
Джангарчи Сарач слышал этот сказ от своей бабушки Динары, крепостной, которая была выменена у князя Долгорукова на породистую собаку.
Сказ этот значительно отличается от всех легенд и преданий о Пугачеве и его сподвижниках.
Пугачев большей частью описывается исторически верно, и народная фантазия не наделяет его волшебной силой. В данном случае в сказ введены «элементы чародейства»: Емелюшка изображен богатырем, которому странник вручает «меч-сеч», при помощи которого он побеждает «войско царское», но как только меч упал в воду, пропала сила у Емелюшки.
Сказ этот скорее принадлежит к разинскому циклу.
Здесь Пугачев изображен, как Разин, атаманом голытьбы; введены разинские струги, на которых плыло его войско.
Возможно, что сказ о Разине был позднее переработан в сказ о Пугачеве.
Записал Н. Куштум в 1935 году со слов своей бабушки Агафьи Ивановны Кирьяновой в селе Куштумга, Златоустовского района.
Этот рассказ лишний раз подтверждает, что Белобородов пользовался среди уральского населения огромным уважением. Еще не вступив в непосредственную связь с Пугачевым, он сделался одним из руководителей восстания, а соединившись с Пугачевым, не расставался с ним до конца. Это был человек огромной энергии, силы, умел руководить, внушать к себе доверие и беспрекословное уважение. Он, как говорится в сказе, «…скорый да правый суд вершил, обидчиков смертью наказывал…»
Гора у озера Тургояк, где стоял Белобородов, до сих пор носит название Пугачевской горы.
Записал Н. Куштум в 1936 году со слов А. И. Кирьяновой. Предание бытует до сих пор в селе Куштумге и Таганае.
В сказе отразилось положение башкиров и причины, которые заставили их присоединиться к восстанию Пугачева.
Через всю историю Башкирии красной нитью проходит борьба за землю: «Спокон веков земля была башкирская», а чужие люди «с давних времен землей владели. Но год от году русские начальники их вовсе стеснили».
В связи с колонизацией Урала, помещики и заводчики с благословения царского правительства, грабили немилосердно и обманывали башкиров. Так, в конце XVIII века Белорецкий завод купил у башкиров 300 тысяч десятин леса за 300 рублей, Кыштымский завод заплатил за 150 тысяч десятин 150 рублей. Каслинский завод построен на башкирской земле, купленной буквально за гроши. Сенаторская ревизия Уфимского и Оренбургского краев в 1881 году обнаружила полное расхищение башкирских земель.
Башкирские восстания подавлялись с необычайной жестокостью, но все же, как только распространился слух об указе Пугачева, когда, как говорится в сказе, «башкиры прослышались», что «есть приказ» от самого Пугача «землю у русских назад отобрать и башкирам отдать», «повалили тогда башкиры толпами воевать на помещиков и русских богатых мужиков».
Чрезвычайно характерно, что сказ сложен не башкирами, а русскими; в нем сказывается огромное сочувствие к башкиру Мухамету Кулуеву, и крестьянин Силантий Горюнов «не сробел» и заговорил со стоящей на костре Анис-Казым.
Этот сказ, как и песня «Нас пугали Пугачом», которая приведена в нашем сборнике, доказывают, что царскому правительству не удавалось посеять вражду между народами Урала.
Авторы записей неправильно называют крестьянские волнении 1842—43 года «картофельным бунтом». Народ называл все эти события «заворохою», «бунтовкою», «бунтовым годом».
О причине волнений говорит следующая выдержка из материалов III отделения его императорского высочества канцелярии и корпуса жандармов за 1843 год:
«Возмущение казенных крестьян произошло в 1843 году в восьми губерниях: Вологодской, Олонецкой, Оренбургской, Пермской, Тобольской, Казанской, Екатеринославской и Симбирской. В трех из сих губерний казенные крестьяне, под предводительством бессрочно отпускных и уволенных в отставку военных чинов, с оружием в руках встретили посланные для усмирения их воинские команды и только усиленными отрядами приведены в повиновение. Поводом к таким беспокойствам со стороны казенных крестьян были притеснения и поборы волостного начальства, желание перейти из ведомства Палаты государственных имуществ под зависимость Земской полиции, распоряжения о посеве картофеля, учреждение общественной запашки и вообще невежественный взгляд крестьян на вводимые по сельскому их хозяйству улучшения».
В этом документе тяжесть всей крепостной системы — главная причина крестьянских волнений — заменяется «вообще невежественным взглядом крестьян».
В действительности дело обстояло так.
Зауральские крестьяне в большинстве своем были государственными крестьянами и жили лучше приписных — заводских и монастырских крестьян. Среди восставших еще свежи были в памяти рассказы и предания о героической борьбе 1762—1763 годов их предков против Долматовского монастыря, о так называемой «Дубинщине», и живы были еще старики — современники и участники восстания Пугачева. Получив распоряжение Николая I об обязательной посадке картофеля, государственные крестьяне приняли его как начало их закрепощения и подняли восстание.
Первой поднялась Воскресенская волость, гуще населенная государственными крестьянами. Она явилась центром, куда стекались соседние восставшие деревни.
Восстание разрослось. Войска, находившиеся в Челябинске, не могли справиться с тысячами восставших. Из Оренбурга и Уфы были затребованы сильные воинские части. Прибывающие отряды концентрировались в Челябинске.
Карательный отряд полковника Родена, усмирявшего с необычайной жестокостью восстание в Челябинском уезде, где были особенно сильные волнения, состоял из 18 офицеров, 49 урядников, 11 201 солдат[13], двух рот пехоты, четырех орудий с большим количеством боевых снарядов. Таковы были почти все отряды.
Общее командование всеми карательными силами было в руках генерал-лейтенанта Обручева.
Восстали крестьяне и в Ирбитском, Шадринском, Камышловском уездах нынешней Челябинской области.
В течение целого года карательные отряды расправлялись с восставшими. Челябинский уезд — очаг восстания — был буквально залит кровью народа. Челябинский острог не мог вместить всех арестованных. Палачи не покладая рук пытали, истязали, замучивали сотни людей. Оставшихся в живых военный суд приговаривал к каторжным работам в Миасские и Богословские рудники.
Неудивительно, что до сих пор на Южном Урале сохранилось множество преданий и рассказов о «картофельном бунте».
Записал в 1936 году П. В. Мещеряков, уроженец села Воскресенского, ныне села Кирова, Челябинской области. Он неоднократно слышал это предание от стариков-односельчан.
Записанный рассказ верно отражает «завороху» в Воскресенской слободе и зверскую расправу с крестьянами. Действительно, в слободе Воскресенской крестьянин Андрей Иванович Варушкин и Иван Федорович Фадюшин, по прозвищу Люсый, составили бумагу к народу. Эта прокламация имела огромный успех. Текст ее был следующий:
«Вы, государственные крестьяне, поступаете во владение такому-то помещику, вы должны сеять ему хлеб, жать, молотить и доставлять в магазин барина; платить ему еще оброк по 100 рублей с души, отдавать ему половину скота и птицы; а жены ваши должны прясть из своей кудели, ткать холсты, для чего им выдадут от барина деревянные станки (кросна) и берда широкие медные. За неисполнение всего этого будут наказывать не как ныне — розгами, а плетьми и ссылать в Сибирь; а распоряжаться будут чиновники, под названием окружных начальников, и волостные правления, которые учреждены уже от барина; а члены правления с вас же будут брать жалованье, которое назначил им барин».
Люсый, вручив «копии и перекопии» своим агентам для распространения их в прочих волостях (под клятвенным секретом), внушил им при этом, что необходимо объяснить крестьянам, что такие же копии находятся во всех волостных правлениях: а Варушкин, разъезжая, рассказывал, что подлинный указ написан на тонкой бумаге с золотыми строчками и золотым клеймом.
Первый взрыв бунта выразился в том, что народ ринулся в волостные правления и потребовал от писарей указ с золотыми буквами и золотою печатью, в котором объявлялось Челябинскому уезду о передаче его во владение какому-то помещику Кульневу.
Попытка исправника усмирить крестьян не удалась, и сам он едва уплелся в город. Становые пристава сидели запершись в своих квартирах, осажденные крестьянами.
Записал по памяти П. Бажов в 1935 г., который слышал этот рассказ в 1918 году, во время гражданской войны, от старика-добровольца из деревни Байновой, близ Каменского завода, в б. Камышловском уезде. Рассказ является любопытной характеристикой сущности крестьянского восстания 1842 года. Как в предыдущем так и в этом рассказе характерно отношение крестьян к попам.
Переписано с рукописи хранящейся в Областном челябинском музее. Здесь уже нет упоминаний о картошке, а приводится слух о грамоте, якобы передававшей государственных крестьян во владение помещикам.
Переписаны В. П. Бирюковым с рукописи, хранящейся в Шадринском музее.
Записано со слов стариков в г. Троицке. Тождественное описание наказания на эшафоте описывает В. А. Протасова в своих записках «Город Челябинск в 60-х годах прошлого века» (Обл. челяб. музей).
Здесь, помимо описания процедуры телесного наказания, рассказывается и о том, за какие преступления царское правительство так жестоко карало. Оказывается, что за сокрытие старателем золота виновный подвергался публичному телесному наказанию.
Записано в 1937 г. в Каслях, Уфалейского района, Челябинской области, со слов старого рабочего Каслинского завода М. В. Торокина, который слышал этот рассказ от своего отца.
В XVIII столетии на берегах Каслинских озер был построен тульским купцом Коробовым завод. В 1755 году завод купил известный уральский заводчик Демидов, прославившийся жестокостью и невероятной эксплоатацией своих крепостных рабочих. Озера были запружены плотинами, которые строились в буквальном смысле на костях рабочих.
В сказе обращает на себя внимание трогательная концовка, делающая весь сказ несомненно художественным произведением.
Записано в Каслях в 1937 году со слов рабочего Каслинского завода М. О. Глухова.
Рассказ является, очевидно, отголоском восстания рабочих на Каслинском и Кыштымском заводах в 1822 году.
Положение рабочих на заводах их владельца, купца Расторгуева, было настолько тяжелым, что даже один официальный документ сравнил его рабочих «по скудным платам заработка — с каторжными, а по изнурениям — с неграми африканских берегов». На заводах начались волнения рабочих, вылившиеся в конце концов в настоящее восстание, которое подавила значительная военная сила (2 500 солдат при нескольких офицерах).
Восстанием руководил рабочий Кыштымского завода Косолапов, человек огромной энергии и воли. Он был арестован, но ему удалось бежать из тюрьмы и скрыться в лесу вместе с товарищем. По доносу Косолапов был захвачен в болоте, смертельно ранен и вскоре умер.
Скрывшийся в лесу, тоже беглый, каслинский рабочий Седельников, по рассказу Коротков, вскоре ухитрился пробраться в Кыштым и подать путешествовавшему в то время по Уралу царю Александру I (а не II) челобитную, в которой рабочие сообщали о неимоверной эксплоатации, зверских расправах с восставшими и об убийстве Косолапова. Уже при Николае I в Касли и Кыштым была послана комиссия во главе с графом Строгановым, аристократом декабристских настроений, другом Байрона. Из доклада Строганова графу Канкрину видно, что «усилена добыча золота и усовершенствована выплавка железа не заведением новых машин, а несоразмерным усилением работ, жестокостями и тиранством» и что на промыслах заведено кладбище «для скоропостижно умерших», то есть замученных управителем Зотовым и его приспешниками.
Об этой комиссии упоминается в рассказе.
Записано в Каслях в 1937 году со слов Прасковьи Петровны Вольхиной, она же Черепанова, 100 лет.
Сказительница Черепанова, по прозванию «Паша Чеботарка», — вдова рабочего-старателя Полевского завода.
Несмотря на свои годы, Черепанова еще сапожничает — чеботарит. Черепанова прекрасно помнит старину и хорошо рассказывает сказки.
Записал 3 марта 1936 года Алексеев в Верх-Нейвинске со слов заводского кузнеца Сарафанова Н. И., 62 лет.
Эту «былину», как ее называет Сарафанов, он слышал от своего деда. Хотя со времени описываемых событий прошло целое столетие, сказ об обушниках бытует среди рабочих Верх-Нейвинска. Расправа над кровопийцей Зотовым, и геройский поступок Пузанова сделали сказ устойчивым.
Записал В. П. Бирюков со слов рабочего З. А. Чернышова в Нижнем Тагиле 28 июля 1936 года.
Шмаков был смотрителем на медном руднике в 70-х годах XIX столетия. О зверстве этого смотрителя в Нижнем Тагиле говорят поговорки, бытовавшие до революции: «Дам, как Шмаков, деру», «Шмаков не побьет, так шпур добьет» (шпур — скважина, заряженная взрывчатым материалом). Чернышова Таисия Зиновьевна рассказывает: «Реденький рабочий отделается так, что смотритель его не побьет. Хоть раз, да ударит, а кого и за волосы оттаскает. Рабочие трепетали в те часы, когда к ним спускался Шмаков».
Бывали даже случаи, что «рабочий видит, что Шмакову надо его бить, а трудно достать, так он сам ложится, и Шмаков начинает его рвать».
Записано т. Алексеевым от рабочих Берестнева Гавриила Ивановича, 61 года (Березовск, 1936 год), который слышал этот сказ на Невьянском заводе в 1906 году, и Кожурина Петра, 52 лет (Березовск, запись 1936 года), который слышал его на Невьянском заводе. Он говорит, что «побаска эта тайная».
Сказ, или «побаска», «О кузнеце и чорте» ярко изображает необычайно тяжелые условия «огненной» работы.
Рабочие, передававшие эту побаску, рассказывают, будто бы при допросе арестованных рабочих им часто ставилось в вину, что они рассказывали в казармах «о плохом положении рабочих». «Кузнец и чорт» имеется в трех вариантах — с трех разных заводов: Невьянского, Березовских рудников, Нижне-Сергинского.
Во всех трех вариантах рассказчик начинает свою «побаску», или «тайный сказ», с предисловия, которое служит объяснением, вернее, оправданием героя сказки, пропивавшего заработанные деньги в кабаке.
В сказе «Кузнец и чорт» рабочий ясно сознает, что кабак — это зло, которое помогает заводчику держать в кабале рабочих. У рабочих спьяна развязывались языки, они «почем зря» крыли своих хозяев и помогали таким образом вылавливать неблагонадежные элементы.
Вот такой рабочий и описывается в сказке «Кузнец и чорт».
«Побаска» эта, повидимому, бытовала издавна на заводах. В ней описывается кричный способ производства, и надо сказать, что обстановку и процесс производства сказитель дает довольно верно и образно: «В ней ночь черна от пыли да сажи», «сто горнов горят, четыреста молотов стучат». У рабочих при «огненной» работе действительно лица были красные, совершенно обожженные, и самым тяжелым моментом был именно момент сажания крицы.
Мамин-Сибиряк, описывая работу в кричне, говорит[14]:
«Работа в кричне показалась Арефе прямо адом. Огонь, искры, грохот, лязг железа, оглушительный стук двадцати тяжелых молотов. Он свободно управлялся с двухпудовой крицей, только очень уж жарило от раскаленной печи. Двое мастеровых указали ему, как «сажать» крицу в печь, как ее накаливать добела, как вынимать из огня и подавать мастеру к молоту. Последнее было хуже всего: раскаленная крица жгла руки, лицо, сыпали искры, и вообще доставалось трудно. Недаром кричные мастера ходили с такими красными, запеченными лицами. Все были такие худые, точно они высохли на своей огненной работе».
В сказке несколько раз подчеркивается невыносимое положение заводских рабочих и тяжелые условия работы. Вставной эпизод встречи с хозяином, начало о кабаках и концовка о том, как вредно «распускать язык», придает сказке с сатирическим оттенком определенную остроту.
Понятным становится, что «побаска» имеет несколько вариантов. Она была тем бродилом, которое поднимало настроение рабочих, оказывало определенное эмоциональное воздействие в нежелательном для хозяев направлении.
В рассказе о кузнеце тоже есть вымысел, фигурирует сверхъестественная сила — чорт, но слушатели прекрасно понимали, что чорт выдуман, что кузнец в ад не ходил, что ад символизирует их жизнь, и принимали это как интересную форму рассказа.
Сказку эту записала Е. Блинова со слов старика 73 лет, кузнеца Степана Власыча Дерягина, приехавшего в Свердловск с тем, чтобы «напечатали правду жизни рабочей».
Рассказывал он очень запутанно, отклонялся в сторону, так что запись оказалась негодной. Затем эту же сказку рассказала старушка А. Тихомирова, 65 лет, слышавшая ее в детстве на Уткинском заводе от старых рабочих, а 14 июня 1936 года получен издательством по почте приведенный вариант сказки с надписью:
«Прочитал в «Уральском рабочем» статью Блиновой о сказке «Кузнец и чорт» и присылаю другую сказку, тоже про чорта, которую слышал от своего деда. Я. И. Журавлев, бывший рабочий Верх-Исетского завода, а теперь пенсионер».
Сказка эта, очевидно, была довольно распространена на уральских металлургических заводах, но даже похожих вариантов в печати не приходилось встречать, тогда как варианты сказа о кузнеце и чорте печатались.
«Дорогое имячко», «Про великого Полоза», «Медной горы хозяйка», «Сказка о купце Семигоре», «Медвежий огрызок», «Блюмовский разрез», «Бунт» — это тайные сказы о золоте.
Сказок и рассказов о золоте на Урале множество. В так называемых «тайных сказах» рассказывалось о кладах, скрытых в земле и в горах, которые охранялись либо таинственным змеем «великим Полозом», либо легендарной «девкой-Азовкой». Они были приставлены охранять золото и драгоценные камни от злых людей, которые при помощи золота угнетали более слабых и беспомощных. К подземным сокровищам мог проникнуть только тот, кто знал магическое слово, «дорогое имячко».
Сказы о золоте заводских рабочих значительно отличаются от сказов старателей.
В тайных сказах старателей о золоте, несмотря на то, что они в основном реалистичны, чувствуется вера в неведомую высшую силу, тогда как в тайных сказах заводских рабочих фантастика — все эти псы, двери, сами собой открывающиеся, — это только украшающая рамка, а главное — это сила самих рабочих, их ненависть к угнетателям-заводчикам.
Различие объясняется тем, что группа рабочих-старателей, оторвавшись от крестьянства, сохранила элементы крестьянского мировоззрения в большей степени, чем заводские рабочие того времени.
Собранные за последнее время сказки о золоте и рассказы стариков говорят о том, что на Урале складывались и бытовали различные виды сказок: и обычные, давно известные кладоискательские сказки, и «тайные сказы» — поэтические сказки об отношении рабочего к богатствам, скрытым в земле (сказка «Дорогое имячко»), и сказки о происхождении драгоценных камней (сказка о Семигоре), и трогательный сказ о положении женщин на приисках («Медвежий огрызок»), и исторические рассказы, слегка тронутые фантастикой, о борьбе рабочих-старателей с извергами-заводчиками (легендарный «Блюмовский разрез» и «Бунт» и отчасти «Сказ про атамана «Золотого»).
Все эти сказы, несмотря на присутствие фантастики, глубоко реалистичны, идейно насыщены и дают яркие образы старателей, горщиков, они знакомят с секретами производства и обнаруживают прекрасное знание местности, исторических событий, природных богатств. Был случай, когда на основании сказа старого рабочего в Миассе были найдены золотоносные месторождения. Специалисты, читавшие эти сказки, говорят, что они дают чрезвычайно правдивое описание рудных месторождений, залежей золота и драгоценных камней.
Интересно, что в сказке об атамане «Золотом», приведенной нами выше (2), упоминается камень, который бывает то красным, то зеленым. Очевидно, это александрит.
Сказка об атамане «Золотом» относится к 1771 году, а между тем, по словам минералогов, александрит найден на Урале только в 1833 году. Таким образом, официально александрит стал известен на Урале в 1833 году, но горщики, имена которых остались неизвестными, знали его и раньше, но держали в тайне от государства наиболее ценные находки.
Записал по памяти П. П. Бажов в 1936 году в г. Свердловске. Он слышал неоднократно эту сказку в 1894—1895 годах в Полевском заводе Сысертского горного округа от Василия Алексеевича Хмелинина.
Хмелинин — незаурядный художник-сказитель.
Он не выдумывал своих сказов, а пользовался для них материалом, который принял «на веру» от предыдущего поколения. Хмелинин только освещал этот материал своим житейским опытом, отчего его сказы казались особенно живыми, интересными и запоминающимися. С этой стороны сказы представляют своего рода исторический документ, комментируя который, можно восстановить правдивую историю заводского округа в том освещении, как это представлялось рабочему.
Описывая Азов-гору, Хмелинин говорит: «Азов-гора стояла сроду в лесу, а на Думной-то на камнях ветерком обдувает».
Действительно, Азов-гора покрыта лесом, а на вершине горы лежит камень, с которого хорошо видна окрестность. В горе находится пещера.
В районе Азов-горы с 1823 года шли разработки золотоносных песков и нередко находили самородки.
В сказе Соликамский убедил «старых людей», что «крупу и песок зарыть надо. Снизу черной земли выворотить, чтоб травой заросло». Вот в таких-то «верховиках» и производилась в этих местах разработка золотоносных песков.
Описывая пещеру, Хмелинин рассказывает, что в пещере «пол, например, гладкий-прегладкий, из самого чистого мрамору».
Действительно, в районе Полевского завода были залежи прекрасного белого мрамора.
Реальные изображения природных условий и проверенные исторические факты переплелись в сказе с настоящим сказочным вымыслом: исполинская сила «старых людей»; обычное сказочное описание сна героя, который спит до того времени, пока будет снято заклятье; сама собой закрывающаяся гора.
Сказка артиста-сказителя Хмелинина, записанная по памяти П. Бажовым в г. Свердловске в 1936 году.
Несмотря на элементы чудесного, сказка глубоко реалистична и правдиво рисует тяжелое положение рабочего-старателя.
Сказок и рассказов о Полозе, хранителе рудных богатств, на Урале много. Есть основания считать, что действительно на Урале существует огромных размеров змея — полоз, которая встречается в горах.
Над этим вопросом много потрудились и краеведы и любители природы.
Поводом к поискам полоза служили бесчисленные слухи, рассказы, различные сведения о местонахождении полоза и о встречах с ним. Были даже сообщения о нападении полоза на людей, о битвах со страшным змеем.
Имеются кое-какие отклики поисков полоза, о нахождении его на Урале уже в 1937 году, в Челябинской области.
В сказках слухи о встрече с полозом, рассказы о бегстве золотоискателей от страшного змея опоэтизированы неведомым «автором». Из слухов и рассказов соткан фантастический образ страшного хранителя «главного золота».
Записана по памяти П. Бажовым в Свердловске в 1936 году, слышавшим много раз эту сказку от сказителя Хмелинина в 90-х годах.
Медной горы хозяйка — один из тайных сказов Полевского сказителя Хмелинина. Как и в других сказах Хмелинина, в художественную ткань вплетено много фантастического материала.
Медная гора — один из старейших на Урале медных рудников — Гумешевский и вся прилегающая к нему местность.
Основная выработка Гумешевского рудника состояла из высокопроцентной углекислой меди — малахита самой разнообразной окраски и строения. Встречалась здесь и самородная медь в виде так называемых цветков (в сказке «витки») и кристаллов (в сказке «королек»). Находили ли здесь когда-нибудь медный изумруд — диоптаз, который в сказке фигурирует в виде «слез хозяйки», точных сведений нет. Что же касается глыбы «во сто пуд» и «пятисаженных столбов», то здесь, очевидно, имеются в виду полуторатонная глыба малахита, которая находится в Свердловском музее краеведения, и девятиметровые колонны Исаакиевского собора, сделанные из малахита Гумешевского рудника.
Побывальщины сказителя В. А. Хмелинина. Записаны по памяти П. Бажовым в г. Свердловске в 1936 году.
Записана Е. М. Блиновой в ноябре 1937 года в гостинице г. Челябинска от старика Евдокимова 80 лет. Евдокимов не уралец (из Орши, Белоруссия), но слышал и хорошо запомнил сказку от своей тещи, жительницы Миасса в 80-х годах прошлого столетия. Она рассказывала сказку со слов горщика Лобачева Андрея в Миассе. Евдокимов рассказывает неохотно, не позволяет записывать. Говорит, что всю сказку полностью он не знает. А это запомнил.
К сожалению, он, очевидно, «облагораживает» язык сказки и многое пропускает.
Вариантов сказки о Семигоре несколько. В. П. Бирюков представил один вариант, но чрезвычайно бледный, совершенно искаженный. К началу уральской сказки приставлена другая сказка, ничего общего с ней не имеющая.
Но интересно, что сказ вообще бытовал на Урале. Можно с уверенностью сказать, что сказ о происхождении аквамаринов — миасского происхождения. Характерно, что теща Евдокимова слышала его от Лобачева. Около озера Аргаяш в Ильменском заповеднике находятся Лобачевские копи, по имени знаменитого знатока — горщика Лобачева. В них можно видеть и сейчас цвета озерной воды, голубоватые прозрачные аквамарины и удивительной голубизны амазониты.
В роду у Лобачевых все были горщиками. Последний в роде, Андрей Лобачев знал каждый метр земли в Ильменских горах, он так же хорошо знал камень, как и его прадед Андрей, который впервые нашел аквамарины.
В сказе «О купце Семигоре» встречаются такие детали, которые мог знать только горщик и которые проходят мимо обыкновенного читателя.
«Выбрал Иван Беглый местечко по другую сторону горы — лег на траву. В лесу тихо. Стал он спать собираться, только слышит, треск в горе. Грозы нет, а гора трещит».
Этот-то треск и понятен только профессионалу.
Встарину горщики работали артелью человека в три-четыре чрезвычайно примитивными способами.
Об этой работе хорошо рассказали старики-горщики Семенин и Краснояров в сказке «О горе Поцелуихе».
«Пришла к горе артель горщиков. Стали рыть землю. Видят, идет жила. Старики рады. Деревянной колотушкой вгоняют они в землю деревянные клинья. Откалывают горную породу. Деревянными совочками выгребают. Работают день. Два. Неделю. Медленно подвигается дело. Но жила лежит путеводной нитью. Старики не теряют ее. А работать становится трудней: порода чем дальше, тем крепче. Вот, наконец, появляются уже «щетки» (так называют горщики и теперь небольшие друзы самоцветов). Значит, сейчас дойдут до гнезда. А порода крепчает с каждым вершком. Опытный глаз стариков видит, что залежи самоцвета буквально в одном вершке. Старики отбросили клинья. Хворосту натаскали. Костер разожгли, греют камень. Накаляют его. Потом холодной водой заливают, чтобы лопался. Трещит, а ничего не выходит. Крепка порода. Даже огню не поддается. Сколько старики ни мучились, так и не смогли добраться. Вот уж подлинно: видит око, да зуб неймет!.. Так и ушли. Увидели, поцеловали, да и ушли, с чем пришли. Оттого-то гора и называется «Поцелуиха».
Вот этот-то характерный треск в горе, который выдавал работу горщиков, добравшихся до «гнезда» самоцветов, и услышал Иван Беглый.
Обращает на себя в этой сказке внимание и то, что, несмотря на обычный сказочный ритуал (зверь, который просит пощады и говорит человечьим голосом, обещая услужить за это герою), вся сказка глубоко реалистична; выбор именно бурундучка, уносящего драгоценные камни от злого Семигора, не случаен, как не случайна и ящерица в «Медной горы хозяйке». Бурундук — небольшой зверек из породы грызунов — очень часто встречается в горах: он протачивает ходы и часто забирается глубоко внутрь горы.
В сказке «о Семигоре», так же как и в сказке «Медной горы хозяйка», тайная сила в образе бурундучка покровительствует рабочим и наказывает их угнетателей.
Записал Б. А. Парамонов, сын старателя Миасских приисков, в 1915 году со слов своей бабушки, которая не раз рассказывала ему эту побывальщину.
Записал Б. А. Парамонов в г. Миассе в 1936 году со слов отца-старателя, который, в свою очередь, слышал рассказ от своего отца.
Записал Б. А. Парамонов в 1936 году со слов старателя Ленинского прииска «Миассзолото» Якова Михайловича Кудрявцева.
Три последних рассказа можно также отнести к тайным сказам. Темой рассказов служит борьба между рабочими и их хозяевами.
В основу положен исторический случай.
В «Медвежьем огрызке» кучер Михайла мстит за загубленную жизнь любимой девушки, в то время как остальные крепостные рабочие вынуждены молча терпеть невероятные издевательства приискового начальства.
История Катюши — обыкновенная история женщины на золотых приисках. Недалеко от Каслей, на рудниках Расторгуева в первой четверти XIX столетия (годы, когда, по всем данным, возник сказ о «Медвежьем огрызке») произошел так называемый «бабий бунт». Об этом бунте сохранилось множество преданий.
Сказ, несомненно, является отголоском этих событий, но в нем оставлена только линия Катюши и ничего не говорится о бунте. Что еще больше подтверждает связь сказа с событиями на Расторгуевских рудниках, это упоминание в нескольких преданиях о «бабьем бунте», о причудах смотрителя, который держал у себя ручного медведя.
Очень характерна для сказок о золоте концовка в «Медвежьем огрызке». По существовавшему среди старателей поверью золото открывалось только людям с чистой душой. А несчастная, загубленная приисковым начальством Катюша была именно той чистой душой, которой «золотко само в руки шло».
В «Бунте» и «Блюмовском разрезе» одновременно с ужасами Миасских золотых рудников изображается коллективный протест рабочих. Совершенно очевидно, что в основу этих рассказов положен бунт, вспыхнувший почти одновременно на заводах и приисках, во главе которого стоял Косолапов.
На это указывает и упоминание в сказе «Бунт» о приезде Александра I. Значит, это было в 1824 году.
Эти повсеместные бунты на заводах и приисках Урала совпали с подготовкой восстания декабристов, и, несомненно, рабочие сказы и предания должны будут осветить эту, еще не раскрытую страницу истории.
Рассказы о «Блюмовском разрезе» очень устойчивы на Миасских золотых промыслах. До сих пор существует в Ильменском заповеднике необычайно богатая драгоценными камнями «Блюмовская копь». Это название не дает забыть нашей молодежи о каторжных условиях работы в дореволюционное время.
Записано в г. Свердловске в 1937 году со слов свердловского гранильщика Г. И. Бабанова, 64 лет.
Сказка, несомненно, литературного происхождения. В период первой революции сказка бытовала во многих подпольных революционных организациях в Киеве, Одессе и Житомире.
Настоящий вариант сильно изменен. Собственно, остался только сюжет притчи.
По словам Бабанова, он услышал сказку и запомнил ее почти дословно.
Перепечатано из газеты «Ленинские искры» от 3/X 1936 года в г. Челябинске. Записал сказ Сарайкин в Сатке.
Чапаев — любимый народный герой, и поэтому неудивительно, что о нем складываются легенды и народная фантазия наделяет своего любимого героя бессмертием.
В Саратове, в Самаре и на Урале записаны почти тождественные сказы. Чапай не умер, а переплыл Урал.
«Немного отдохнул, а потом пошел на бухарскую сторону бойцов себе искать, чтобы потом с беляками драться. Ушел и больше не пришел. Никто его не видел. Только идут разговоры, будто жив Чапай».
Евдокимова, вдова и мать замученных белогвардейцами рабочих-партизан, которая рассказала, как «песня ее живой сделала», (сказка приводится в настоящем сборнике) слушая разговор о боях в Испании, неожиданно сказала: «Вот все думаю я, что, может, Василь Ивановича там дело». На недоуменный вопрос, о каком Василь Ивановиче идет речь, Евдокимова убежденно заявила: «Да об Чапае, живой-то наш соколик».
«Чапай» — это не обычный сказ-воспоминание, а поэтическое предание.
Приведенный сказ, несомненно, получил уже фольклорную устойчивость. В совершенно различных местах Челябинской области записаны почти тождественные варианты.