Было это давно, когда еще Омельян Иваныч к нам не приходил. Мне вот скоро восемь десятков стукнет, а дед мой сказ этот от стариков слышал. Много раз его слышал. По тайности его сказывали — вот оно какое дело было.

Жил тогда атаман. Был он высокий и силы большой — лицом бледный, а взгляд так сквозь и пробирает, — а волосы что твое золото чистое, за волосы-то его и «Золотым» прозвали.

Был тот атаман не простой человек. Еще до бегов-то согрубит какому начальству, пороть его прикажут, розог как надо наготовят, а никак его розга не берет — лежит, усмехается. Говорили, что и пуля-то его не брала. Может, и правда, а только чего не знаю, того не знаю.

По Каме и Чусовой «Золотой» атаманил, много купцов да управителей он света посбавил и попов тоже вешал, оружья́ да золота отобрал не считано-не видано, а только много. Оружьё да золото в пещеру потайную укрывал. Собирал, значит, кому надо — давал, ну, и выпито тоже не плохо бывало.

Вот раз случай-то какой вышел. С дозорного места, что над Камой и посейчас виднеет, увидали атамановы товарищи: лодка плывет, управитель барина-то заводчика из Шайтанки — Ширяева злодюги — с какими-то людьми едет, а с ним сиротка, племянница Ширяева того, значит. Управитель — сам собака не последняя. Мигом люди остановили управителя. Ну, известное дело — что с ним долго разговаривать, — дело простое. Что надо, себе взяли, управителя порешили да в воду, а де́вицу не тронули — не сладко-то сироте и в богатстве жить. С собой повезли в пещеру потаённую, от дозора недалече.

Сколько тогда попито да поедено было — никто не считал, а только тут худое дело вышло. Стали атамановы молодцы к девице той приставать. Девица из себя красивая, ладная.

Один-то по пьяному делу схватил ее, изнасильничать, значит, хотел, а она давай кричать. «Золотой» услышал.

— Пусти, — говорит.

— Не пущу.

Глянул на него «Золотой», ничего не сказал; у того руки, что де́вицу в обнимку держали, опустились, — де́вица к «Золотому» бросилась. Поверила она ему. Ничего не сказал атаман, взял ее за руку, из пещеры вывел и на коня посадил, который в кустах привязан стоял, и дорогу атаман показал.

— Езжай, — говорит, — мы над сиротами не насильники.

Посмотрела на него де́вица.

— Спасибо, — говорит, — недаром «Золотой» тебе прозвище дали — золотые слова твои, атаман. Вовек я тебя не забуду, что не дал ты меня в обиду. Перстенёк этот с камнем на палец надень и не сымай никогда. Не простой это камень — сила в нем большая сокрыта. Повернешь верхом камень — ворота железные-медные сами раскроются, замки, цепи сразу рассыпятся. Гора каменная сама раскроется. Только не забудь, смотри, перстень вверх камнем повернуть да слово мое сказать.

Нагнулась с коня, одела атаману перстень на палец, на ухо слово како-то шепнула, пригнулась к коню и в лесу пропала.

Посмотрел атаман ей вослед, на кольцо посмотрел. Камень зеленый, — изумруд будто, — повернул, а он то солнцем горит, то как заря утреня цветом меняется; повернул вниз — опять зеленое. Сколько камней перевидел атаман, а такого еще не встречал.

Повернул он перстень вниз камнем и пошел к товарищам. Ничего его не спросили, ничего не сказали. Такой порядок был — в атамановы дела не мешаться.

Скоро ли, долго ли, а прослышал атаман «Золотой», что Ширяев-то этот на Шайтанском заводе уж так над рабочими людьми изгаляется, дальше некуда, — не то девке — бабе в тягости проходу не дает, — о делах его и говорить-то тебе не решуся. Одно слово, срамота. А людей в подвалах без счета держали в железах, к колодкам прикованных. На заводе-то Шайтанском «Золотой» не раз бывал, в караван нанимался, дружок там у него, Ванюшка, на заводе ро́бил. Как услыхал атаман про те злодейства неслыханы, невиданы, вскочил на коня своего верного и поехал напрямик, как пуля, через лес, через горы к верному своему дружку Ванюше, привез ему пули заговорены, что своих не берут, а чужих без промаху бьют.

Собрали они на заводе потайно еще шестерых — все как надо обговорили.

Кого из рабочих «Золотой» внизу оставил, а сам с Ванюшкой да еще с двумя, которых имя забыл, во двор вошел. Караульный сам и ворота раскрыл, а других — которых повязали.

«Золотой» впереди идет. Поднялись они наверх. Слугу того, который у дверей стоял, связали и словечка сказать не дали. Других слуг кого повязали, а кто с ними пошел — дорогу показывать.

Вышли на галдарейку, глядь — дверь медна-кована. «Золотой» слово како-то сказал и перстень повернул; сверканул камень, и дверь-то сама раскрылась.

Прошли они дальше. Глядь — дверь серебра белого перед ими закрыта. Опять атаман слово како-то сказал и перстень повернул. Сверканул камень, и дверь-то сама раскрылась.

Прошли они дальше. Глядь — дверь золота чистого. Опять атаман слово како-то сказал и перстень повернул. Сверканул камень, и дверь-то сама раскрылась.

Было это дело ночью, тут как раз с колокольни двенадцать часов ударило.

Три двери прошли: первую — медну-ковану, вторую — серебра белого, третью — золота чистого. Вошли в последнюю горницу, дальше итти некуда. Хотел атаман повернуть, а тут, откуда только взялась, сиротка та, де́вица-красавица, что «Золотому» перстень дала. Подошла к «Золотому» и рукой показала на стену. Стена-то золотой парчой обита — не видать ничего.

Подошел атаман, сказал слово како-то и кольцо повернул.

Камень не зеленым стал, кровью загорелся, и стена расступилась.

Прошел «Золотой», — глядь — дверца маленькая. Перед ней — пёс — тигра лютая, неслыхана и невидана, с изумруд-камнем в глазах. Бросился тот пёс на «Золотого», а атаман глянул на него, пёс остановился. Перстень атаман повернул, сверканул камень, пёс голову отвернул и пропустил атамана.

Вошел это атаман в горницу, а Ширяев в одном исподнем у постели стоит, весь трясется. Увидел «Золотого», на колени бросился, руки, ноги его цалует, слезами плачет, рыдает.

— Пощади, — говорит, — ничего для тебя не пожалею, что хочешь бери. Уйду я вовсе отсюдова и не вернусь.

Тут крик, шум подняли, кто с атаманом пришел:

— Не слушай его, атаман, злодюга каким был, таким и останется. Никуда он отсюда не денется, от богатства своего не откажется.

Посмотрел только атаман — тихо стало.

Барина того трясучка трясет, зубами чакает, говорить со страху не может.

Поднял атаман свой пистолет турецкий.

— Пули на тебя жалко, — говорит он. — Ты не так… нас мучил — только возиться с тобой не время.

Застрелил он того собаку, а сам в подвалы подземные спустился, выпустил, кто цепями железными к колодкам каменным прикованы сидели. Оружьё там которое, золота и добро барское все крестьянам да рабочим поотдавал.

Себе взял только золота самородок да камни — самоцветы красоты невиданной, и тайный плант — из золотой шкатулки вынул.

Хотел де́вицу-сиротку с собой забрать, да раздумал — поклонился ей низко, сел на коня и уехал.

Сказу этому долго еще конца не будет, только какие слова говорить, забыл. Одно хорошо знаю: не казнили «Золотого», ловили-ловили, а словить его не могли.

Да и то сказать: как тут словишь, когда кольцо у него чудесное было? Совсем уж догонять стали, двадцать человек за одним гнались, а «Золотой» к Азов-горе их привел, повернул вверх камень. Сверканул камень. Гора раскрылась, и пропал атаман.

В пещере той в Азов-то горе де́вица-красавица золото стережет и оружья́ там много понакидано.

Туда и Омельян Иваныч к атаману приходил, вместе воевали потом. А что казнили «Золотого» и со всех заводов на казнь смотреть гоняли — то сказки: другого казнили, не «Золотого».