Не знаю, сколько простояла на пороге его спальни. Может быть, секунду, может быть, две — но в эти две секунды во мне успело произойти всё то, что обыкновенно занимает у живого человека добрую четверть часа.

Сперва накрыли страх, оторопь, чёрная, как омут, паника. Потом захотелось броситься к нему, обхватить его горячую голову, прижать к себе и плакать в голос, не помня уже ни о приличиях, ни о делах, ни о сроках. Я даже сделала, помнится, полшажочка вперёд.

И тогда, на третьей секунде, внутри меня очнулся врач.

«Так. По порядку».

Я опустила муфту на стул у двери. Сняла шубу, не глядя бросила её туда же. Подошла к постели. Села с краю.

— Фёдор Михайлович, — выговорила негромко. — Фёдор Михайлович, послушайте меня. Я здесь. Я никуда не уйду. Сейчас я буду вас осматривать. Не пугайтесь, не сопротивляйтесь. Просто лежите.

Он не ответил. Только повёл глазами в мою сторону — и снова возвратил их к той же невидимой точке на потолке.

Я взяла его за запястье, чуть выше косточки. Стала считатть пульс. Сто двадцать два удара в минуту. Сто двадцать два. У человека в покое, лежа́ в постели. Аритмия? Нет, кажется, аритмии нет, но пульс мчится так, точно сердце убегает от кого-то.

Затем приложила тыльную сторону ладони к его груди, чтобы посчитать вдохи и выдохи. Сорок в минуту. У здорового — двенадцать-шестнадцать. Дыхание поверхностное, толчками. И на вдохе — этот свист, который я слышала ещё из прихожей.

Наклонилась к самой его груди — ухом, без всякого стеёскопа, потому что стетоскоп у меня лежал дома, у Полины, а домой бежать сейчас было нельзя. Послушала. И слева, и справа — особенно справа, в нижних долях, — отчётливо различила хрипы: мелкие, частые, влажные. И ослабление дыхания в этих же долях. И характерная для крупозного воспаления крепитация, когда лёгочные пузырьки со щелчком расправляются на каждом вдохе.

Я выпрямилась.

Двустороннее крупозное воспаление лёгких. Преимущественно нижних долей справа. Третьи или четвёртые сутки, не позже, — потому что мокрота уже отходит, но скудно, и больной только-только сваливается в самое тяжёлое.

«Если я ничего не предприму, — произнёс кто-то у меня внутри ровным голосом, словно зачитывая вслух какую-то казённую бумагу, — то послезавтра он умрёт».

* * *

Я открыла окно. В комнату потёк сырой петербургский воздух. Закатала рукава.

— Фёдор Михайлович, — снова заговорила, спокойно и уверенно, не сюсюкая. — Я сейчас вас раздену. Не надо помогать. Просто разрешите. Я буду делать всё, что нужно, чтобы вас вылечить.

Он закрыл и снова открыл глаза, и я приняла это за согласие.

Снять с него мокрую насквозь рубаху оказалось делом долгим — он был тяжёл, как камень, в той тяжёлой беспомощности, какая бывает у людей, выкипающих в жару. Расстегнула пуговицы, стянула один рукав, другой, повернула его боком, потом обратно. Простыня под ним была мокрая до того, что хоть отжимай. Подсунула под голову свёрнутую вдвое подушку, чтобы он лежал не плашмя, а полусидя — так легче будет дышать.

В шкафу нашла стопку чистого белья, перестелила постель. Положила рядом ещё одну стопку — на смену. Накрыла его до пояса лёгким покрывалом. По грудь оставила полу-обнажённым.

И принялась за главное.

Ванну в его квартире я никогда прежде не видала — была какая-то комнатка с глиняным кувшином и большим эмалированным тазом. К счастью, у Фёдора Михайловича стоял на печи большой медный чайник с водой, не остывший с утра. Я подлила в таз ровно столько горячей воды, чтобы получилось чуть прохладно. Намочила в этой воде две большие простыни. Отжав, обернула этими простынями его от подмышек до бёдер, плотно, в два слоя.

Метод этот, который в Европе называют по имени силезского крестьянина Винценца Присница, у нас в России мало кто знает. А зря: при сильном жаре эти холодные обёртывания умеют сбить температуру за час-другой и при этом, что важно, не ослабить больного, как ослабило бы кровопускание, к коему здесь бы непременно прибегли все остальные.

Фёдор Михайлович, едва я приложила к нему мокрое полотно, вздрогнул, выгнулся, простонал что-то непонятное. Я придержала его за плечо.

— Тише, тише, голубчик мой, тише. Я знаю, неприятно. Знаю. Сейчас полегчает.

Он простонал ещё раз и затих. Дыхание его оставалось тем же — частым, поверхностным, со свистком на вдохе, — но в самом тоне этого дыхания, я могла поклясться, уже сделалось чуть легче. Что-то отпустило в нём — на самую ничтожную малость, но отпустило.

Я опустилась на стул у изголовья. Стала ждать.

Ожидание в медицине — особое искусство. Ждать надо собранно, не отводя глаз от больного, считая минуты и постоянно прислушиваясь — не изменилось ли что? Не ухудшилось ли? Я ждала, и считала, и слушала. Через десять минут потрогала ему лоб — был тёплый, уже не так нестерпимо горяч. Через двадцать — пульс сделался ровнее. Через сорок — Фёдор Михайлович впервые с того, как я вошла, открыл глаза не в потолок, а нашёл взглядом меня.

— Наденька, — выговорил совсем слабо. — Что вы… что вы со мной творите?..

— Лечу вас, Фёдор Михайлович. Лечу. Не противьтесь. Доверьтесь мне.

— Доверяюсь, — прошептал он. — Уж кому, кому, а вам доверяюсь безропотно.

Через час я сменила простыни. Снова намочила, снова отжала, снова обернула. Между этими сменами поила его тёплой подсоленной водою из чайной ложечки, по глоточку, не давая много зараз, чтобы не вырвало. У него обезвоживание было сильное, я по сухости губ и по тому, как кожа на тыльной стороне его ладони видела это с полной отчётливостью.

К пяти часам жар стал спадать. В шесть я зажгла свечу.

В семь у меня иссяк запас отвара ивовой коры, который я успела заварить из жалкого, найденного в его кухонной плошечке остатка. А ивовая кора нужна была мне как воздух — ивовая кора, или, говоря научным языком, salix alba, народное средство против лихорадки, которое здесь, в России, заваривают спокон века, но без всякого понятия о дозах, о кратности, о том, что в ней действует. Я-то знала, что в ней действует. Я-то знала, что три ложки коры на кружку кипятка, и по полстакана через каждые четыре часа, — это и есть, по сути дела, тот же аспирин, до которого человечество ещё лет тридцать как не доберётся.

Поразмыслив немного, я села за маленький кухонный стол и набросала наспех записку:

«Михаил Михайлович, ради Бога, скорее. Фёдор плох. Воспаление лёгких. Я при нём. Привезите всё, что я перечисляю, и приезжайте сами. Каждая минута дорога. Н.»

Ниже перечислила: ивовой коры — полфунта, цветков липы — полфунта, тимьяну сухого — четверть фунта, листа эвкалипта (если в аптеке найдётся, а нет — миртового или лаврового), горчицы в порошке — фунт, камфорного спирта — пузырёк, опийной настойки — самый малый пузырёк, и сверх того — пузырёк хины. Перечисляла, и сама удивлялась, как ровно и спокойно у меня всё это получается. Точно я не у постели любимого человека, доходящего в горячке, а просто исполняю свою работу, свой брачебный долг.

«В аптеку Пеля на Васильевском, — приписала я внизу, — там лучшее в городе, там знают меня. Скажите аптекарю — для Сусловой».

Сложила листок вчетверо. В прихожей у Фёдора Михайловича висел шнур для звонка дворника — для тех редких случаев, когда хозяин нуждался в посылочной услуге. Я подёргала. Через несколько минут пожаловал не сам дворник, а сын его, отрок лет двенадцати, с веснушчатою круглой мордашкой.

— Знаешь, где живёт Михаил Михайлович Достоевский? — спросила я.

— А как же, барыня. Знаем.

— Беги. Беги что есть духу. Передай эту записку лично в руки. И скажи — Надежда Прокофьевна шлёт, дело смертное. Понял?

— Понял, барыня.

— И обратно с ним, ежели он соберётся, приведёшь сюда. И вот тебе на извозчика, — я сунула ему в ладонь две монеты.

Мальчишка тотчас помчал исполнять, а я вернулась к Фёдору Михайловичу.

————

Дорогие читатели!

Если вы любите доброе и юморное фэнтези о попаданках, обязательно заходите в мою ЗАВЕРШЁННУЮ КНИГУ

“Наследница (не) счастливой сыроварни”

Была пенсионеркой, а стала попаданкой.

Была Юлия Анатольевна Мухина, а стала Джульетта Левальд.

Была бухгалтером, а стала… графиней?..

Да если бы!

А ведь просто повелась на рекламу какого-то агентства «Не та дверь», где мне пообещали новую жизнь. Вот только никто не объяснил доверчивой старушке, что новая жизнь будет ничем не легче прежней.

Эх, ладно. Куда, говорите, идти? В ту дверь? А, без разницы! В любом случае выберусь.

Спасу подслеповатую козу и девочку-сиротку, поставлю на место заносчивого дракона и всем раздам… по куску сыра. Я же нынче сыровар!

А проблемы?.. Да в какой жизни их не было?!

https:// /shrt/t2FD

————

ПРИЯТНОГО ВАМ ЧТЕНИЯ!