Они совещались недолго — не более четверти часа. Меня просили выйти в смежную залу. Я сидела на узкой банкетке у окна, выходившего на серый внутренний двор, и считала бороздки на оконной раме, чтобы хоть чем-то занять разгулявшуюся внутри меня дрожь.

Наконец позвали обратно.

Я вошла. Снова поклонилась. Снова села на тот же стул. Здекауэр держал в руках лист и, не глядя на меня, читал — медленно, ровно, как читают приговор:

— Главный медицинский совет, рассмотрев представленные госпожою Сусловою документы, а равно и заслушав соискательницу в очном испытании, нашёл следующее. Знания госпожи Сусловой по ряду предметов суть удовлетворительные, по иным же — не свободны от увлечения непроверенными теориями и весьма приблизительны в отношении к отечественной фармакопее и существующей врачебной практике. Защита соискательницы в её нынешнем виде не была признана советом убедительною. На основании сего совет полагает преждевременным ходатайствовать перед министерством народного просвещения о признании за госпожою Сусловою прав, проистекающих из её цюрихского диплома. Соискательнице рекомендуется продолжить совершенствование в избранной науке и обратиться с новым прошением в установленный срок.

Он опустил лист. Снял очки.

— Сожалею, госпожа Суслова. Решение совета вы можете обжаловать в установленном порядке.

Я встала.

Не помню, поклонилась ли я. Должно быть, поклонилась. Должно быть, выговорила положенные слова благодарности — потому что без них из таких заседаний не выходят. Я не помню. Помню только, как сама собою опустилась моя голова и как сделалась тяжёлою, точно налилась свинцом, моя шуба, которую я снова накинула на плечи в холодной прихожей. Лаврецкого там не было — я выяснила это, обведя пустые лавки одним беглым взглядом, и обрадовалась этому, потому что не нашла бы сейчас в себе сил ни на одно слово.

Вышла в длинный, гулкий коридор с высоким сводчатым потолком. Тускло горели в простенках масляные лампы. По обеим сторонам были закрыты двери — высокие, тёмные, точно двери в собор. Шаги мои отдавались под сводами громко, неровно.

И на середине коридора, у одной из этих дверей, меня окликнул вполголоса какой-то старичок.

Не из тех, что заседали. Из других — должно быть, проходивший мимо член совета по другому какому-нибудь делу. Маленький, согбенный, в потёртом вицмундире, с тонким, остреньким носом и с водянистыми, добрыми глазами.

— Послушайте, сударыня, — позвал он тихо, оглянувшись по сторонам. — Послушайте, голубушка.

Я остановилась.

Он сделал ко мне полшага. Поправил очки. Огляделся ещё раз — не идёт ли кто. И заговорил — быстро, негромко, с тою старческой, не злою, а скорее жалостливою задушевностью, какая бывает у людей, привыкших говорить правду шёпотом:

— Зря вы это всё затеяли, голубушка. Зря, право слово. Я ведь вижу — вы умница, вы знаете дело. Я не худа вам желаю, поверьте. Но вот вам мой добрый, стариковский совет: бросьте вы это. Бросьте. Не вашего ума и не вашего пола это занятие, голубушка. Не вашего, не вашего, женского. Женский пол и врачебная деятельность — две вещи несовместные. Сие — кости не по вашим плечам. Идите-ка вы домой, голубушка, к семейной жизни. Замуж выходите за хорошего, серьёзного, обстоятельного человека. И будете счастливы. А с этим — пропадёте. Как на духу вам говорю, пропадёте.

Он легонько похлопал меня по руке, точно благословлял, и, шурша полами вицмундира, засеменил дальше по коридору, обернулся раз на меня, покачал сожалеюще головой и скрылся за одною из тёмных дверей.

Я осталась стоять посредине пустого коридора.

И, кажется, в эту минуту я впервые с самого утра по-настоящему поняла, что сегодня произошло.

Не диплом, не право, не возможность лечить — не это было только что у меня отнято. Отнято было право быть собою. Право знать то, что я знаю. Право — самое первое, самое простое, самое неотъемлемое из человеческих прав, — быть тем человеком, какой я и есть на самом деле.

Постояла ещё немного, чувствуя, как медленно наполняется чем-то горячим и колючим всё внутри меня. И, не утирая лица, вышла наружу — в петербургскую серую сырость, на чёрный мокрый камень мостовой, под то же самое тяжёлое небо, под которым ещё вчера, на Смоленском кладбище, я стояла у чужой свежей могилы. Пошла вперёд, куда глаза глядят, не разбирая дороги.

————

Дорогие читатели!

СЕГОДНЯ ДЕЙСТВУЕТ СКИДКА НА КНИГУ!!!

Арина Теплова

"Идеальная бабушка. Первый земский врач"

https:// /shrt/edgt