Несколько дней после того вечера я жила словно в лихорадочном тумане. Я прятала письмо то в ящик стола, то под подушку, то заворачивала в платок и засовывала в самый дальний угол шкафа — и всякий раз, повинуясь какому-то безумному порыву, снова вынимала и перечитывала строки, написанные его рукой. Совесть моя, разум, даже молитвы — всё твердило одно и то же: не ходи. Не смей. Это путь в бездну. И всё же ноги сами несли меня к дверям, а сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди и бежать вперёд, обгоняя рассудок.

И вот я в экипаже. Еду, а сама проклинаю себе последними словами...

В конце концов я не ыдержала. Велела извозчику остановиться за квартал до нужного дома и дальше пошла пешком. Снег скрипел под ботинками, точно кости под тяжёлым сапогом. Каждый шаг отдавался во мне глухим, тяжёлым ударом. Я шла, как идут на преступление — не по злой воле, а потому, что иного выхода уже не видят. В голове мелькали обрывки чужих, когда-то прочитанных страниц: тесные петербургские лестницы, дрожащая рука на перилах, неотвратимость шага за шагом... Только вместо топора у меня в душе был иной, более страшный инструмент — необъяснимое притяжение.

Дом оказался скромным, даже бедным по меркам тех улиц, где обитала интеллигенция. Тёмная лестница, пахнущая сыростью и щами, узкие ступени. Я поднялась на второй этаж и остановилась перед дверью. Рука моя замерла в воздухе на миг — последний миг сопротивления — и всё-таки постучала.

Дверь отворилась почти сразу, будто он ждал за нею, не отходя ни на шаг. Фёдор Михайлович стоял передо мной в простой домашней блузе, с растрёпанными волосами и глазами, в которых вспыхнуло такое изумление и такая радость, что у меня перехватило дыхание.

— Вы пришли... — произнёс он едва слышно, словно боясь, что звук голоса спугнёт видение. — Вы всё-таки пришли, Надежда...

Руки его дрожали, когда он принимал у меня пальто. Я видела, как блестят его глаза, как он пытается скрыть волнение и не может. Я же старалась держаться как можно светски, холоднее, формальнее — будто пришла лишь по литературному делу, по дружескому приглашению.

— Добрый вечер, Фёдор Михайлович, — сказала я ровным голосом. — Надеюсь, я не помешала...

— Помешали? — он болезненно усмехнулся. — Вы — единственное, что может сейчас не помешать.

Я прошла в комнаты. Квартира была небогатая: тесноватая, с потёртой мебелью, но полная книг — они лежали повсюду, на столах, на подоконниках, даже на полу у стен. Запах табака, чернил и старой бумаги.

— А где же Мария Дмитриевна? — осведомилась я.

Достоевский слегка поморщился, но ответил спокойно:

— Я отправил её с Павлом на некоторое время за город. Климат петербургский ей совсем не на пользу. Врач советовал более сухой воздух, покой... Она с сыном теперь у добрых знакомых, в пригороде.

— Отчего же вы не поехали с ними? — вырвалось у меня.

Он провёл рукой по волосам.

— Дела... Журнал. Номер совсем недавний, нужно было заканчивать. «Эпоха» не терпит промедления.

Я взяла со стола свежий номер и машинально перелистнула страницы. Взгляд мой зацепился за знакомое имя.

— Это же... Полина написала? — тихо спросила я, увидев её рассказ.

Достоевский кивнул, отводя глаза.

— Да. Аполлинария Прокофьевна не лишена литературного дарования. Совсем не лишена... А хотите чаю?

— Да, пожалуй. Будьте добры.

— Да-да, я сейчас!

Мы сели в небольшой комнате, которую Достоевский, видимо, использовал и как кабинет, и как гостиную. Чайник на столе, простые чашки. Он наливал мне дрожащей рукой.

— Я всё думал после нашей последней встречи, Надежда, — начал наконец, глядя в свою чашку, словно боялся смотреть мне в глаза. — Давно в голове моей не вспыхивала такая стоящая мысль. Я уже думал, что иссяк... что Бог отвернулся от меня.

— Это бывает, — мягко сказала я. — Творческий кризис. Со всеми случается.

— Нет-нет, — горячо возразил Фёдор Михайлович. — Не кризис. Не творческий. Это... другое. Бог перестал со мной говорить. Я перестал Его слышать. А знаете, это как страшно. Вы же знаете, что я на каторге побывал?

— Да, знаю об этом, наслышана.

— Так вот, единственное, что спасло меня с каторги, да и от смерти спасло.... Перед тем расстрелять меня должны были, а не расстреляли... А каторга, она вправду лучше, потому что там тоже жизнь суровая, тяжкая, но жизнь. И главное, в этой жизни, знаете, есть надежда. Надежда. Представляете, как имя ваше! А имя ваше — невероятно чудесно! Так вот, знаете, что такое надежда на самом деле?

— Ну расскажите же мне, Фёдор Михайлович.

Достоевский вдруг встал и опустился передо мной на корточки — прямо у кресла, глядя снизу вверх, с такой пронзительной, какой-то детской мольбой, что у меня всё внутри перевернулось.

— Надежда — это и есть Бог, — произнёс он страстно. — Все говорят: Бог есть любовь. Так и есть, да. Но ведь Он ещё и триедин. Вера, Надежда, Любовь — вот Священное триединство. Покуда в сердце ещё теплится надежда — можно жить даже без любви. Любовь народится. А без надежды... без надежды никак. Вот так же и в жизни. Бывает вот, встретишь женщину и полюбишь её, страстно полюбишь. Всей душой, всем сердцем. А надежды у этой женщины нет. А потом встречаешь надежду — надежду в женщине, понимаете, во взоре этой женщины. И понимаешь, что вот оно и есть. Вы понимаете меня?

Его рука медленно поднялась и коснулась моей щеки — легко, трепетно, словно боясь обжечься или обжечь.

— Вы мне дали надежду, Надежда. На ту маленькую, дурацкую идейку, которую я вам рассказал. Вы не прогнали меня. Вы меня... осудили? Нет. Вы поверили! И теперь я слышу... снова слышу. Только с вами эта книга родится. Только с вами я смогу её написать. Вы меня поведёте к этой книге, Надежда. Согласитесь ли вы?

— А что же я должна буду делать?

— Ничего. Абсолютно ничего Просто будьте. Не исчезайте. Не убегайте. Не оставляйте меня.

Он потянулся ко мне, и в его глазах было такое отчаяние и такая страсть, что я замерла, не в силах ни отстраниться, ни ответить.

————

Дорогие читатели!

СЕГОДНЯ ДЕЙСТВУЕТ СКИДКА на книгу из нашего литмоба:

Юлия Зимина

"Иномирная акушерка ее величества"

https:// /shrt/dCuh