Мы вышли из дома Лаврецкого уже довольно поздно, когда зимний Петербург окончательно погрузился в густые синие сумерки. Морозец пощипывал щёки, но после душного, наполненного табачным дымом и жаркими спорами салона воздух казался живительным, даже целебным. Полина, раскрасневшаяся от вина и возбуждения, предложила пройтись пешком.

— Пойдём, Наденька, — сказала она, беря меня под руку с простодушной, девической порывистостью. — Ночь хороша, а до дома недалеко. Заодно и поболтаем по душам, без посторонних ушей.

Я не возражала. После всего пережитого за вечер — после взглядов, намёков, после этого странного, обжигающего внимания Фёдора Михайловича — мне самой хотелось движения, свежего воздуха и возможности хоть немного привести в порядок мысли, которые кружились, точно снежинки в вихре.

Мы шли по заснеженной улице, и снег тихо поскрипывал под нашими ногами. Полина говорила без умолку, голос её звенел весело и беспечно, как будто сегодняшний вечер был всего лишь приятным развлечением.

— Ну, признайся, сестрица, — смеялась она, слегка сжимая мой локоть, — понравилось тебе? Эти люди, эти разговоры… Петербург — он такой, всегда бурлит, всегда кипит. А ты сегодня держалась молодцом. Даже Лаврецкий, кажется, был впечатлён. Он непременно что-нибудь придумает, вот увидишь. У него связи в нужных кругах, и если он пообещал похлопотать о твоей протекции — значит, похлопочет. Для него это дело чести.

Я кивнула, стараясь разделить её оптимизм. Вениамин Адольфович и впрямь показался мне человеком основательным, хоть и с тем лёгким налётом цинизма, который так часто сопровождает людей, много повидавших и многое переживших.

— Надеюсь, что так, — ответила я тихо, чувствуя, как холодный воздух щиплет горло. — Мне очень нужно получить разрешение на практику. Без этого всё, ради чего я ехала сюда, станет невозможным.

Полина махнула свободной рукой, отгоняя мои сомнения.

— Получишь, получишь. Не сомневайся. А пока наслаждайся жизнью. Ты ведь только приехала, а уже успела произвести впечатление. Даже Достоевский… — она на миг запнулась, но тут же продолжила с лёгкой улыбкой, — даже он смотрел на тебя с интересом.

Сердце моё слегка дрогнуло при упоминании этого имени. Я собралась с духом и решилась задать вопрос, который не давал мне покоя:

— Поля… а тебе не показалось, что Вениамин Адольфович… как-то неоднозначно выразился? Будто в его словах был какой-то намёк?

Полина повернула ко мне лицо. В свете ближайшего фонаря её глаза блеснули — то ли весело, то ли с лёгкой горечью.

— Возможно, и был, — ответила она спокойно. — Но мы с ним уже всё между собой выяснили. Он ещё не теряет надежды, бедняга. Но это его дело. Я ему ясно дала понять, что между нами ничего не будет.

Я задумалась, пытаясь осмыслить услышанное. Слова сестры звучали легко, но за ними чувствовалась какая-то скрытая подоплёка.

— Но ведь, насколько я поняла, господин Лаврецкий… женат? — произнесла я осторожно, стараясь, чтобы голос не выдал моего смущения.

Полина вдруг остановилась и посмотрела на меня, а потом звонко, искренне рассмеялась — тем самым смехом, который всегда напоминал мне нашу детскую пору, когда мы ещё не знали всех сложностей взрослой жизни.

— Ну конечно, разумеется, он женат! — воскликнула она, всё ещё посмеиваясь. — Да и Достоевский тоже женат, сестрица моя милая. Что же в этом удивительного?

——————

Дорогие читатели!

Приглашаю вас в новинку нашего литмоба!

Елена Зауэр

"Будни монастырской целительницы"

https:// /shrt/AMnE