— …и таким образом, господа, — произнесла я ровным, хотя и чуть сиплым от волнения голосом, — лимфатические сердца у лягушки представляют собою не просто придаточные насосы, а самостоятельные ритмические центры, способные к автономной деятельности даже после отделения от центральной нервной системы. Мои опыты с перерезкой нервов и последующим наблюдением за сокращениями подтверждают гипотезу о наличии в лимфатической системе собственной проводящей ткани, аналогичной, но не тождественной сердечной мышце…

Зал номер три был невелик, но казался огромным от гулкой пустоты и холодного света, лившегося сквозь высокие окна. За длинным столом, покрытым зелёным сукном, сидели четверо: трое профессоров и секретарь комиссии. Профессор Мюллер восседал в центре, сложив руки на груди. Справа от него — профессор Вагнер, известный анатом, с густыми бакенбардами и взглядом, полным снисходительного любопытства. Слева — молодой ещё, но уже строгий доктор Кох, специалист по физиологии, а рядом с ним — секретарь, чьё лицо не выражало ничего, кроме усталой вежливости.

Я стояла перед ними в своём тёмном платье, с платком Софьюшки на плечах, и чувствовала, как холод каменного пола пробирается сквозь тонкие подошвы ботинок. В руках у меня дрожали листки доклада. Голос мой звучал твёрдо, но внутри всё сжималось: я знала, что каждое слово может стать либо мостом, либо пропастью.

Мюллер прервал меня первым, не дожидаясь окончания:

— Fräulein Suslova, вы утверждаете автономность лимфатических сердец. Но как же тогда объяснить, что у высших животных, у человека, таких образований не наблюдается? Не кажется ли вам, что ваши опыты на амфибиях — это всего лишь курьёз, не имеющий отношения к человеческой физиологии?

Вопрос был наводящим и с явным подвохом. Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Они ждали, когда я споткнусь. Женщина, русская, к тому же ещё не вполне оправившаяся от болезни — идеальный повод поставить крест на всей моей дерзости.

— Господин профессор, — ответила я, чуть приподняв подбородок, — именно это и делает мои наблюдения ценными. У человека лимфатическая система, несомненно, интегрирована с венозной и управляется центральными механизмами. Однако принцип автономности сохраняется в меньших масштабах — в периферических лимфатических сосудах, в клапанах, в ритмических сокращениях лимфоузлов. Мои опыты лишь указывают на то, что природа не отказывается от проверенных механизмов, а лишь совершенствует их. Если позволите, я могу продемонстрировать схему…

Они задавали вопросы ещё с полчаса. Вагнер спросил о методике вивисекции — я ответила подробно, не опуская деталей. Кох поинтересовался, не противоречит ли моя работа трудам профессора Людвига, — я ответила, что дополняет, и привела точные цитаты. Каждый раз я чувствовала их взгляды: тяжёлые, оценивающие, полные скрытого недоверия.

Наконец Мюллер откинулся на спинку стула и произнёс последний вопрос, от которого, я понимала, зависело всё:

— И всё же, Fräulein Suslova, скажите нам прямо: если ваша гипотеза верна, то почему же до сих пор ни один из европейских физиологов не заметил этого «автономного центра»? Не слишком ли смело вы, молодая особа, претендуете на открытие, которое ускользнуло от умов куда более зрелых?

Вопрос повис в воздухе, как острый нож. Я молчала секунду. Я знала ответ. Знала лучше, чем любой из них.

— Потому, господин профессор, — произнесла спокойно, чётко, без единой запинки, — что до сих пор никто не ставил опытов именно так, как поставила их я. Наука движется не только зрелыми умами, но и дерзостью тех, кто не боится посмотреть на привычное под новым углом. Я не претендую на открытие — я лишь предлагаю наблюдение. Пусть коллеги проверят его. Если я ошибаюсь — пусть меня поправят. Но если я права… тогда это будет шаг вперёд для всей физиологии.

Тишина.

Они молчали. Долго. Мюллер переглянулся с Вагнером. Кох что-то быстро записал в блокнот. Секретарь замер с пером в руке.

Потом Мюллер медленно сложил руки на столе и произнёс — многозначительно, с лёгкой гримасой недовольства, от которой у меня внутри всё оборвалось:

— Ну что ж, Fräulein Suslova… Я думаю, здесь уже всё ясно и больше спрашивать нечего.

Сердце моё рухнуло куда-то вниз. Руки, сжимавшие листы доклада, мелко задрожали. Я почувствовала, как краска схлынула с лица, как в ушах зазвенело.

«Всё. Конец. Не приняли...»

Но продолжала стоять прямо, не позволяя коленям подогнуться, хотя внутри меня уже разверзлась пропасть.

Через пять минут я вышла из дверей аудитории.

Снег за окном коридора уже не падал — он лежал толстым, искрящимся покрывалом, отражая бледный зимний свет. А в коридоре ждали они. Софьюшка — первая, с широко распахнутыми глазами, вся в волнении. Рядом — Александр Ефимович Голубев, бледный, как полотно, сжимавший в руках свою неизменную папку. Чуть поодаль — ещё двое русских студентов. Все смотрели на меня так, будто я только что побывала из преисподней.

— Надин! — Софья бросилась ко мне первой, хватая за руки. — Ну что? Ну как?! Говори же!

— Надежда Прокофьевна… — Голубев шагнул ближе, голос его дрожал. — Мы тут все… ждали…

Я открыла рот — и не смогла произнести ни звука. Горло сжалось. Слёзы — не от горя, а от того невыносимого, что накопилось за эти дни, — подступили к глазам. Я стояла, бледная, с трясущимися руками, и только смотрела на них, не в силах выдавить ни слова.

— Надежда… — тихо, почти умоляюще, повторил Голубев.

Я вдохнула — глубоко, с дрожью — и наконец выговорила, с трудом:

— Я… сдала. Я получу диплом.

В следующий миг меня обняли сразу со всех сторон. Софьюшка заплакала от радости, прижимаясь ко мне щекой. Голубев смеялся. Студенты кричали «Браво!» и «Ура русской студентке!», и голоса их эхом разносились по коридору университета.

— Надин, милая! Я знала! Я знала! — Софья отстранилась, вытирая слёзы, и вдруг сунула мне в руку запечатанный конверт. — Вот, только что принесли. От Полины.

Я взяла письмо дрожащими пальцами. Сердце всё ещё колотилось. Отойдя чуть в сторону, к высокому окну, где снег за стеклом искрился под лучами робкого солнца, я сломала сургучную печать и развернула лист тонкой, чуть пожелтевшей бумаги.

«Дорогая моя Наденька,

Как поживаешь, голубушка? Как твоё здоровье, как учёба? Я вся извелась, молясь за тебя каждый вечер. Знаю, что экзамены твои на носу, и сердце моё сжимается от тревоги. Немедленно телеграфируй мне, как только получишь результаты, — не медли ни минуты, сестрица моя милая!

Здесь, в Петербурге, всё по-прежнему: снег, морозы, но и надежда на лучшее. Я очень хочу, чтобы ты скорее вернулась. Уверена, что уже совсем скоро мы увидимся. Хочу познакомить тебя с одним необычайным человеком — настоящим гением, каких мало на свете. Не стану пока раскрывать его имя, но уверена, что это знакомство не оставит тебя равнодушной. Ох, как я переживаю за тебя, дорогая сестричка! Пусть всё у тебя будет хорошо, пусть Господь хранит тебя.

Молюсь за тебя усердно. Приезжай скорее, моя радость.

Твоя любящая сестра Аполлинария»

Я перечитала строки дважды. Почерк Полины был стремительный, чуть неровный, полный страстной энергии, которую всегда излучала моя сестра. Сложив письмо, я подняла глаза — и почувствовала на себе чей-то взгляд. Тяжёлый, внимательный, полный вопросов, которые он ещё не успел задать.

Фридрих Эрисман стоял в конце коридора, у самой лестницы. Он смотрел на меня так, будто весь мир вокруг исчез, и остались только мы двое. Медленно, не отводя глаз, он сделал шаг навстречу.

————

Дорогие читатели!

Приглашаю вас в новинку нашего литмоба!

Арина Теплова

"Идеальная бабушка. Первый земский врач"

https:// /shrt/c39e