Курский вокзал встретил её запахом сложным, густым, незнакомым. Пахло жареными пирожками, перегаром, мазутом, чьими-то духами дешёвыми, приторными, въедливыми. Люди текли мимо сплошным потоком, и в этом потоке Марта чувствовала себя щепкой, которую несёт неизвестно куда. Она вышла на привокзальную площадь и замерла.

Москва была огромной. Не такой, как по телевизору, — там она казалась красивой, парадной, с Кремлём и соборами. Здесь она была серой, грязной, суетливой. Люди бежали, не глядя друг на друга. Машины сигналили, рычали, плевались выхлопными газами. Где-то играла музыка — из ларька, торгующего кассетами, доносилось: «Белые розы, белые розы...»

Марта стояла с чемоданом, маленькая и потерянная в этом людском море. Пальто её, старенькое, не по размеру, трепыхалось на ветру. Коса, которую она наспех заплела ещё в электричке, растрепалась, выбившиеся пряди лезли в глаза. Она была похожа на бездомного котёнка такого же грязного, испуганного и одновременно готового царапаться.

На неё оглядывались. Мужчины — мельком, скользяще, оценивающе. Женщины — с презрением или с жалостью. А она ничего не замечала, сжавшись в комок, пытаясь спрятаться от этого огромного, чужого мира.

А ведь было на что смотреть. Даже в этом убогом одеянии, без капли косметики, с бледным от усталости и недосыпа лицом, она оставалась той самой — породистой, тонкой, нездешней. Светлые глаза её на ярком московском свету казались почти прозрачными, а длинные ресницы отбрасывали тени на щёки, делая лицо ещё более трогательным, ещё более беззащитным.

Она нашла скамейку, села, положила чемодан на колени. Достала хлеб, отломила кусочек, пожевала — есть не хотелось, но надо было, бабушка всегда говорила: «Не евши, милая, ни одной думы не решишь». Мимо прошла женщина — яркая, крашеная, в короткой юбке и лаковых сапожках. Остановилась, оглядела Марту с ног до головы. Взгляд её был профессионально-цепким — она сразу оценила и молодость, и чистоту кожи, и эту удивительную, редкую породу, которая не прячется ни под какой одеждой. — Девушка, вы одна? — спросила она участливо.

Марта кивнула.

Издалека?

Из Кимр. Землячка, значит, — улыбнулась женщина, сверкнув золотым зубом (таким же, как у тётки).

— А я из Дубны. Тоже наша, волжская. Что ж вы тут

сидите? Холодно ведь, осень. Пойдёмте со мной, я тут неподалёку живу, обогрею, чаем напою. Марта заколебалась. Женщина была ласковой, участливой, говорила так по-свойски, по-волжски — с тем самым оканьем, которое Марта слышала с детства.

А вы кто? — спросила она.

Я? — женщина рассмеялась. — Я, милая, как и ты, в Москву приехала счастья искать. Нашла. Теперь помогаю таким же, как мы с тобой. Пошли, не бойся.

Марта встала, взяла чемодан. Женщина взяла её под руку — и на мгновение Марта почувствовала себя почти спокойно. Тёплая рука, участливый голос, обещание крова... Всё это было так нужно, так необходимо. Они прошли через площадь, к подземному переходу.

Ты не смотри, что здесь страшно, — говорила женщина на ходу. — Москва — она добрая, если с умом подойти. Главное — пристроиться. У меня как раз работа есть, хорошая, для девушек молодых. Будешь чай разливать, гостей встречать. Деньги хорошие, и жильё дадут. Чай разливать? — переспросила Марта.

Ну да. В кафе. Приличное место, не сомневайся.

Они прошли переход, вышли на другую сторону, свернули в переулок. Там было темно, горел только один фонарь, и тот мигал.

А далеко ещё? — спросила Марта.

Да тут рядом, — женщина ускорила шаг.

И вдруг что-то щёлкнуло. Какой-то внутренний сигнал, доставшийся от бабушки, от всех предков, живших в этих лесах и умевших чуять опасность за версту. Марта остановилась. — Я, наверное, не пойду, — сказала она тихо. — Спасибо, но я лучше здесь...

Чего?

— женщина обернулась, и в глазах её мелькнуло что-то нехорошее. — Не дури, девка. Куда ты пойдёшь?

Из подворотни вышли двое мужчин. В спортивных костюмах, с бычьими шеями, с мутными глазами.

— О, свежатинка, — сказал один, разглядывая Марту. — Хороша. Сколько? В его взгляде не было ничего человеческого. Только оценка: мясо, товар, вещь. Марта похолодела.

Потом разберёмся, — ответила женщина другим голосом — уже не ласковым, деловым. — Давай в машину.

Марта рванулась, но её схватили за руки.

Пустите! — закричала она. — Помогите!

Заткнись, рявкнул один из мужчин, зажимая ей рот ладонью. Ладонь пахла табаком и чем-то кислым.

Марта извернулась, укусила его за палец. Мужчина взвыл, отпустил. Она рванула в сторону, побежала по переулку, не разбирая дороги, спотыкаясь, падая, поднимаясь, снова бежа. Коса её распустилась совсем, волосы летели за ней, как знамя, как призыв о помощи.

— Стой, дура! — кричали сзади. — Всё равно поймаем!

Но Марта бежала. Вылетела на какую-то улицу, свернула в арку, пробежала двор, ещё одну арку, ещё один двор. Остановилась, только когда поняла, что за ней никто не гонится. Прижалась к стене, тяжело дыша. Сердце колотилось, как бешеное. Чемодана не было — потеряла где-то в том переулке. Осталась только иконка в кармане — сунула перед тем, как бежать, по бабушкиной привычке: «С Богом, внучка».

— Спасибо, бабушка, — прошептала она. — Спасибо, Господи.

Выглянула из арки. Улица была пуста. Тускло горели фонари, шуршали листья под ногами. Где-то далеко проехала машина.

Марта пошла вдоль домов, не зная куда. Волосы её, растрепавшиеся, спутанные, падали на лицо, на плечи, на грудь. Она была похожа на безумную

— растрёпанная, бледная, с расширенными от ужаса глазами. Но внутри, под этим хаосом, пульсировала одна мысль: жива. Жива. Завернула за угол и вдруг замерла. Прямо перед ней, в нескольких метрах, стояли две машины — чёрный джип

и белая «девятка». Возле них

несколько человек. Разговор шёл на повышенных тонах, слышались маты, потом вдруг резкий хлопок, и один из людей упал. Марта вжалась в стену, но было поздно — её заметили.

А это ещё кто? — рявкнул кто-то.

Свидетель, блин!

Держи её!

Марта побежала, но её догнали в два прыжка. Схватили за руки, скрутили, потащили к машине.

— Не надо! — кричала она.

— Я ничего не видела! Я никому не скажу!

Заткнись, — коротко приказал один из нападавших, и свет померк в её глазах от удара по голове.

Последнее, что она запомнила перед тем, как провалиться в темноту, чьи-то глаза. Светлые, тяжёлые, смотревшие на неё из темноты с каким-то странным выражением. Не злым. Усталым. И ещё — как волосы её, длинные, спутанные, рассыпались по асфальту, смешиваясь с грязью и первыми каплями начинающегося дождя. Потом была только темнота.