Москва, декабрь 1994

Месяц пролетел как один день.

Точнее — как тридцать дней, каждый из которых был наполнен чем-то новым, важным, живым. Марта просыпалась по утрам и первым делом прислушивалась к дыханию дома — к тому, как Борис ворочается в своей комнате (он так и не привык спать с ними каждую ночь, говорил: «Я старый, мне одному надо»), как Андрей уже возится на кухне, готовя кофе, как за окном шумит просыпающийся город.

И улыбалась.

Жизнь вошла в колею — удивительную, непривычную, но от этого не менее желанную.

Борис уезжал по делам, возвращался, иногда злой, иногда усталый, но всегда — с облегчением, перешагивая порог. Здесь, в этой квартире, он снимал с себя маску Котла и становился просто Борисом — тем, кто мог сидеть на кухне в растянутой майке, пить чай и смотреть, как Марта возится с тестом. Андрей рисовал. Много, одержимо, как будто навёрстывал годы, когда рисовать было некогда. В комнате, которую они оборудовали под мастерскую, уже не осталось свободного места — везде стояли холсты, этюдники, папки с набросками. И почти на всех — Марта. Спящая, смеющаяся, задумчивая, голая, одетая, с распущенными волосами и с косой.

Ты помешался на ней, — сказал как-то Борис, заглянув в мастерскую. А ты нет? — усмехнулся Андрей, не отрываясь от холста.

Я по-другому, — буркнул Борис и ушёл, но Марта заметила, что вечером он долго рассматривал один из портретов — тот, где она была особенно беззащитной, почти ребёнком. Быт налаживался медленно, с трудом, но налаживался.

Марта взяла на себя кухню — и это было её маленькой победой. Она пекла пироги по бабушкиным рецептам, варила супы, жарила котлеты. Борис, привыкший к перекусам на бегу и полуфабрикатам, поначалу ворчал: «Что за баловство?», но ел всё подчистую и просил добавки.

Андрей помогал с уборкой — у него это получалось лучше всех. Он вообще был аккуратистом, в отличие от Бориса, который мог неделю не замечать горы грязной посуды.

Ты как баба, — подкалывал его Борис, глядя, как Андрей протирает пыль. А ты как медведь, — парировал Андрей. — Хорошо хоть Марта есть, а то бы мы в берлоге жили.

Марта смеялась, глядя на их перепалки. Эти двое были такими разными, но в этой разности была их сила.

Но не всё было гладко.

Борис иногда уходил в себя — надолго, на несколько часов. Сидел на балконе, курил одну за другой, смотрел в одну точку. Марта сначала боялась подходить, потом научилась — просто садилась рядом, молча, клала голову ему на плечо.

Тяжело? — спросила она однажды.

Бывает, — ответил он после долгого молчания.

Расскажи.

Нечего рассказывать. Прошлое. Оно иногда накрывает.

Я подожду, — просто сказала Марта.

И он, чувствуя её плечо рядом, понемногу оттаивал.

Андрей в такие моменты не вмешивался. Знал — Борису нужно время и тишина. И Марта. Именно Марта. Были и ссоры. Куда без них.

Однажды Борис пришёл поздно, злой, уставший, и налетел на Андрея из-за какой-то ерунды. Андрей огрызнулся. Они начали орать друг на друга страшно, по-мужски, с матом, с битьём посуды. Марта сидела в своей комнате, зажав уши, и плакала.

А через час они пришли к ней вдвоём — виноватые, притихшие, как нашкодившие коты.

Прости, — буркнул Борис. — Погорячились.

Мы дураки, — добавил Андрей. — Не надо было при тебе.

Марта посмотрела на них — на двух взрослых мужиков, которые только что готовы были убить друг друга, а теперь стояли перед ней, как провинившиеся ШКоЛЬНИКИ.

Вы идиоты, — сказала она. — Оба. Я вас люблю, но вы идиоты.

Знаем, — вздохнул Борис. — А ты нас прости.

Прощаю, — улыбнулась она сквозь слёзы. — Но если ещё раз...

Не будет, — пообещал Андрей. — Мы постараемся.

Постараетесь?

Ну, мы же мужики, — развёл руками Борис. — Без ссор никак. Тогда ссорьтесь тихо, — потребовала Марта. — И посуду не бейте. Она

денег стоит.

Они рассмеялись — втроём, обнимаясь, и мир снова восстановился. А ночью они пришли к ней оба — впервые за долгое время вместе. И Марта поняла: ссоры — это не страшно. Страшно, когда нет примирения. У них было.