Москва, октябрь 1994

На следующее утро Марта проснулась от голосов.

Не тех, к которым уже привыкла — тихих, уютных, утренних разговоров Бориса и Андрея за чашкой кофе. Других — громких, чужих, с матом, с хохотом, с тем особенным, наглым тоном, каким говорят люди, чувствующие себя хозяевами жизни.

Она вжалась в подушку, прислушиваясь. Голоса доносились из гостиной. Мужские. Несколько.

я тебе говорю, Котёл, это бабло надо забирать сейчас, — говорил кто-то настойчиво. -

— Пацаны с Тверской уже подсуетились, а мы что? Мы лытки сосём? Не учи меня, Колян, — ответил Борис. Голос его был спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. — Я сказал — ждём. У людей своих понятия есть. Марта вздрогнула. Колян. То самое имя, от которого у неё похолодело внутри вчера на рынке.

— Понятия, понятия, — передразнил тот же голос. — Ты с этими понятиями без штанов останешься. Бабы у тебя вон какие... - он хмыкнул, а ты всё в игрушки играешься. Замолкни, — осадил его кто-то другой. — Котёл базарит — значит, так и будет.

Марта лежала, боясь дышать. Её комната была рядом с гостиной, и каждое слово доносилось отчётливо.

— А чего это у тебя тут бабьим духом пахнет? — вдруг спросил Колян. — Ты что, Котёл, женился, что ли?

Не твоё дело, — отрезал Борис.

Не моё? — Колян засмеялся. — А может, и моё. Я вчера на рынке видел одну... девчонку тощую, бледную. Твоя, говорит. А одна шастает, без охраны. Ты бы за своей бабой лучше смотрел, Котёл. А то мало ли... Повисла тишина. Такая густая, что её можно было резать ножом. — Ты её тронул? — голос Бориса стал тихим, очень тихим. И от этого тихого голоса Марте захотелось забиться под кровать.

— Я? — Колян усмехнулся. — Я только посмотрел. А вот пацаны мои — они погорячее будут. Если ещё раз увидят одну — не посмотрят, что твоя. Колян, это уже Андрей, спокойно, веско. — Ты бы поаккуратнее с намёками. Борис, конечно, человек терпеливый, но всему есть предел. — А ты вообще молчи, художник, — огрызнулся Колян. — Сиди, рисуй свои картинки, в мужские разговоры не лезь.

— Я сказал — хватит, — отрезал Борис.

— Разговор окончен. По делу всё решили? Решили. Валите. — гости поднимались. Зашуршали, задвигались, приглушённые голоса, потом хлопок двери.

Тишина.

Марта лежала, не шевелясь. Сердце колотилось где-то в ушах. В дверь постучали.

— Марта, — голос Андрея. — Выходи. Всё хорошо.

Она встала, накинула халат, вышла.

В гостиной было накурено так, что глаза слезились. Борис стоял у окна, спиной к ней, курил в форточку. Андрей сидел на диване, бледный, сжав губы. — Ты слышала? — спросил он тихо.

Марта кивнула.

— Колян — это проблема, — сказал Андрей.

Он давно точит зуб на Бориса. Завидует, подсидеть хочет. А теперь ещё и ты...

— Я не специально, — прошептала Марта. Ты не виновата, — резко обернулся Борис.

— Ты вообще ни в чём не виновата. Это мои разборки. Я их и решу.

Он подошёл к ней, остановился в шаге. Посмотрел долгим, тяжёлым взглядом.

Ты запомни, Марта. Этого человека

— Коляна — бойся. Больше, чем меня, больше, чем ментов, больше, чем кого бы то ни было. Он — подлый. Он в спину ударит, когда не ждёшь. И если он к тебе подойдёт — сразу мне звони.

Или Андрею. Поняла?

— Поняла, — кивнула Марта. И без охраны теперь никуда, — добавил Андрей. — Я с тобой буду ходить. Или кого из ребят приставим.

— Я сама, — вдруг сказала Марта. — Я не хочу быть обузой.

Они оба посмотрели на неё с удивлением.

— Ты не обуза, — твёрдо сказал Борис. — Ты... ты наша. Запомни это раз и навсегда. И мы своих не бросаем.

Вечером, когда стемнело, Борис уехал по делам. Андрей остался с Мартой. Они сидели на кухне, пили чай. За окном горели огни Москвы — тысячи, десятки тысяч огней, живых, манящих, чужих. — Страшно? — спросил Андрей. Страшно, — честно ответила Марта. — Но уже не так, как в первый день Привыкла, наверное.

— К плохому нельзя привыкнуть, — покачал головой Андрей. — К плохому можно только притерпеться. А это другое.

— А какое?

Андрей задумался, глядя в темноту за окном.

Знаешь, — сказал он наконец, — когда я попал в эту жизнь, я тоже боялся. Каждый день, каждый час. А потом понял: страх — он как краска. Если его правильно смешать, получается картина. А если дать ему залить всё будет просто чёрное полотно.

И что ты делал?

— Рисовал. — улыбнулся Андрей.

— Рисовал все, что видел. Людей, дома,

улицы. Себя рисовал. Бориса. И постепенно страх уходил. Оставалось только то, что я вижу. А видеть — это не страшно.

Научи меня, — попросила Марта.

Чему?

Видеть. Не бояться, а видеть.

Андрей посмотрел на неё долгим, тёплым взглядом.

— Научу, — пообещал он. — Обязательно научу.

Ночью Марта долго не могла уснуть. Ворочалась, смотрела в потолок, думала о Коляне, о его голосе, о том, как он говорил про неё — «баба», «девка», «НИЧЬЯ».

«Я не ничья, — подумала она вдруг. — Я... своя. У них».

Эта мысль была странной, новой, пугающей и согревающей одновременно. Она заснула под утро, свернувшись калачиком, и впервые за долгое время ей ничего не снилось.