Виталий

Ворота были открыты.

Не выломаны, не сорваны с петель — просто открыты. Одна створка вросла в землю нижним углом, и её, судя по бурьяну в проёме, не двигали года три. Вторая висела на одной петле и чуть покачивалась.

Виталий остановил телегу перед этим проёмом и некоторое время смотрел.

Крепость. Моя крепость.

Стена шла от ворот в обе стороны — сухая кладка, местами провалившаяся, поросшая по гребню травой и молодыми деревцами. С правой стороны в ней зияла дыра, через которую свободно прошла бы корова. Внутри двора — сараи с проваленными крышами, кучи мусора, козы. Главная башня стояла в глубине: приземистая, тяжёлая, единственное, что здесь построили на совесть. Из бойницы второго яруса тянулся дым.

Кто-то там топил печь. В июле.

На стене, у ворот, стояли двое. Копья держали так, как держат жерди, — прислонив к плечу и не думая о них. Один был откровенно пьян: стоял, покачиваясь, и глядел на приехавших с тем ленивым любопытством, с каким смотрят на телегу с навозом.

За спиной у Виталия молча остановились Викель и четверо. Радим на своей кляче остался чуть позади.

— Ну и? — сказал Викель, не поворачивая головы. — Заезжаем, барон?

— Погоди.

Виталий смотрел не на башню. Он смотрел на людей.

Их набралось десятка полтора — гарнизон, надо полагать. Выходили из сараев, из-под навеса, откуда-то из-за конюшни. Не строились, не хватались за оружие — просто выходили и смотрели. Кожаные куртки, ржавые шлемы у половины, у троих вообще ничего, кроме дубин. Мужики как мужики. Немолодые, мятые, с красными лицами.

Пятнадцать. Может, шестнадцать. Ни одного, кто держал бы копьё правильно.

А ещё дальше, у самой деревни, стояли крестьяне. Их было больше — десятка три, — и они не подходили. Смотрели издалека, из-за плетней, из-за телег, как смотрят на грозу, которая идёт стороной и может свернуть.

Виталий слез с телеги. Отряхнул штаны. Пошёл вперёд.

Из башни навстречу вышел старик.

Он был не таким, каким Виталий его представлял. Не жирный, не наглый. Высокий, сухой, с прямой спиной, в старой, но чистой одежде. Седые волосы зачёсаны назад. На поясе — меч, и по тому, как он висел, было видно, что человек носит его всю жизнь.

Он спустился с крыльца, остановился в десяти шагах и сложил руки за спиной.

— Кастелян Гурт, — сказал он. Не поклонившись. — Управляю Крорном пятнадцать лет. С кем имею честь?

— Виталий. Барон Крорнский.

Он достал печать. Показал.

Гурт посмотрел на неё внимательно, дольше, чем нужно, — и Виталий понял: старик читает не печать. Читает его самого.

— Слышал, — сказал Гурт наконец. — Иномирец, которого маркграф поднял в бароны за поединок. Весь тракт об этом говорит. — Пауза. — Что ж. Добро пожаловать, господин.

— Спасибо.

— Только вот в чём дело. — Кастелян не двинулся с места. — Маркграф Торнео должен мне жалованье за четыре года. Мне и людям. Пятнадцать лет я держал эти стены, кормил гарнизон из своего кармана и не получил ни медяка. Пока долг не будет возмещён, я не сдам ключей и не съеду из башни. Это моё право по обычаю.

Он произнёс это ровно и почти скучающе — как человек, который повторял такое не раз и знает, что работает.

За его спиной ухмыльнулись. Кто-то из гарнизона хмыкнул. Один сплюнул.

Виталий помолчал.

Ключей. Он сказал — ключей. От ворот, которые не закрываются.

Ладно. Поговорим на твоём языке, старик.

— По обычаю, — повторил Виталий. — Хорошо. Тогда по обычаю и спрошу.

Он шагнул ближе к башне, задрал голову к перилам.

— Пятнадцать лет ты кормил гарнизон из своего кармана. Ни медяка, говоришь, не видел. — Он повёл рукой по двору: пьяный на стене, обглоданные кости у костра, дыра в стене, в которую пройдёт корова. — Небогато кормил. А карман-то откуда?

Лицо Гурта не дрогнуло. Совсем.

Вот это интереснее любого ответа. Человека, которого ткнули в карман, обычно перекашивает. Машет руками, зовёт бога в свидетели. А ты стоишь. Ты знал, что я спрошу. И заранее решил, что не ответишь.

— Не понимаю, о чём вы, господин.

— Понимаешь.

Виталий не стал спорить. Спорить было не с кем — старик и не думал ничего доказывать.

— Маркграф тобой недоволен, Гурт. Тем, как ты держал его крепость. Стенами, воротами, гарнизоном, который жрёт у крестьян. Тем, куда пятнадцать лет утекали деньги. Он не прислал бы меня, будь он доволен. И к себе бы не звал.

Он выждал.

— Так что дорог у тебя две. Первая — садишься на коня и едешь к маркграфу. Сам. Сегодня. Отвечать за пятнадцать лет.

Про вторую Виталий не сказал ничего.

И не нужно было. Гурт стоял и слушал то место, где должна была быть вторая дорога, — и по лицу его было видно, что считать он умеет не хуже своих крестьян.

Тишина стала другой.

Викель за спиной чуть переступил с ноги на ногу — Виталий услышал, как скрипнула кожа.

— Ладно, — сказал Виталий громко, так, чтобы слышали все. — Давай по-простому. Я не буду спорить с тобой про обычай. Я не юрист.

Он обвёл рукой стены.

— Я осадил вашу крепость.

Кто-то из гарнизона фыркнул. Пьяный на стене заржал в голос.

— Смейтесь, — согласился Виталий. — Только посчитайте. Ворота у вас не закрываются — я в них въехал на телеге. В стене справа дыра, в которую пройдёт корова. Прятаться вам негде. Провизии в крепости нет — я вижу ваши рожи, вы жрёте у крестьян, а не из амбара. Амбара у вас вообще нет, я его отсюда не вижу.

Он повернулся к деревне.

— А крестьян я к вам больше не пущу. С сегодняшнего дня. Ни хлеба, ни воды, ни бабы.

Он повернулся обратно.

— Так что вы уже в осаде. Просто ещё не заметили.

Смеяться перестали.

— Теперь считайте дальше. Со мной пятеро. Сир Викель — рыцарь маркграфа, мастер меча и боевой маг огня. Четверо солдат Торнео, каждый воевал. — Он сделал паузу. — И я. Вы слышали, что я делаю руками, если вам про меня рассказывали. Если не слышали — спросите вон у того, который на стене. Он, кажется, знает, раз так весело ему.

Пьяный перестал качаться.

— Вас пятнадцать, — продолжал Виталий. — Пятнадцать пьяных мужиков с дубьём. Бросьтесь на нас — половина ляжет во дворе, остальные побегут через дыру в стене. И вот тут начинается самое интересное.

Он подождал.

— Тех, кто побежит, я не буду ловить. Их поймают крестьяне. Знаете почему? Потому что я объявлю: кто приведёт мне живого солдата Крорнской крепости — освобождается от податей на два года.

Вот тут по двору прошёл настоящий шорох. Не страх — расчёт. Виталий видел, как несколько человек переглянулись.

Работает. Средневековые они или нет, а считать умеют.

— Ну и последнее, — сказал он. — Тех, кто переживёт бойню, повесим. Всех. Викель, у нас верёвка есть?

— Найдём, барон, — отозвался Викель скучающе. Он даже не смотрел на гарнизон. Он смотрел на кастеляна, и рука у него лежала на рукояти.

— Найдём, — согласился Виталий. — Так вот. Я даю вам час.

Он огляделся. У ближнего сарая, в куче хлама, торчала жердь. Виталий выдернул её, подошёл к середине двора — туда, где солнце било ровно, — и всадил в землю. Жердь встала криво, он подбил её каблуком и выпрямил.

Тень легла на утоптанную землю чёрной полосой.

Виталий носком сапога провёл черту у самого её конца. Потом отступил на шаг и провёл вторую — там, куда тень доползёт, когда солнце сдвинется.

Все смотрели. Даже пьяный на стене перестал качаться и вытянул шею.

— Вот час, — сказал Виталий и показал на землю. — Тень пойдёт отсюда сюда. Никто из вас потом не скажет, что я не дал времени или обманул со счётом. Считать умеет каждый — тут и считать не надо, тут глядеть надо.

Он выпрямился.

— За этот час вы решаете сами. Если вы свяжете своего кастеляна и вынесете его сюда, во двор, — все останетесь живы. Все. Я даже не буду разбираться, кто из вас что делал последние пятнадцать лет. Считайте, что я приехал сегодня утром и родился вчера.

Пауза.

— А если через час он всё ещё будет стоять на этом крыльце свободным человеком — значит, вы выбрали его. И тогда вы все умрёте вместе с ним.

Он развернулся и пошёл к телеге.

— Господин, — сказал Гурт ему в спину. Голос у него был ровный, но что-то в нём переменилось. — Вы понимаете, что это разбой? Я служу маркграфу. Я вассал Торнео. Убийство королевского служителя без суда…

Виталий остановился.

— Тебя вызывали ко двору, — сказал он. — Осенью. И зимой. И весной. Маркграф ждал тебя три раза, и три раза ты присылал вместо себя жалобу на нехватку денег.

Гурт молчал.

— Я стоял в том зале, — сказал Виталий. — Я слышал, как он про тебя говорил. Слово в слово: пусть уступит место тому, кто справится. Или не уступит.

Он подождал.

— Вот я и приехал. Занять место. — Пауза. — А как ты его уступишь — это уже твоё дело, старик.

— Я тебя не убиваю, — добавил он, поворачиваясь обратно к воротам. — Я тебя даже не трогаю. Я просто ухожу за ворота и жду. Всё, что случится дальше, случится между тобой и твоими людьми. — Он всё-таки обернулся. — Ты пятнадцать лет их кормил из своего кармана, старик. Вот и проверим.

Он сел на телегу. Викель развернул коня. Четверо солдат Торнео молча вышли за ворота и встали полукругом в тридцати шагах — не приближаясь, не угрожая, просто перекрыв дорогу.

Радим слез с клячи и сел рядом с колесом, в тени.

— Час, господин? — спросил он тихо.

— Час.

— Много даёте.

Виталий посмотрел на него.

— Ты бы сколько дал?

Старик пожевал губами.

— Столько же, — сказал он. — Чтоб успели испугаться по-настоящему. Со страху человек сначала злится, а уж потом соображает. А злость с него сходит быстро. Скорее, чем ведро из колодца вытянешь.

Радим. Я тебя не зря нанял.

Ждали молча.

Виталий сидел на телеге, свесив ноги, и смотрел на открытые ворота. Внутри двора не было видно ничего — только слышно. Сначала громко. Потом громче. Один голос — высокий, срывающийся — что-то доказывал, другой рычал в ответ. Потом всё стихло.

Вот сейчас они соображают.

Он поймал себя на том, что дышит ровно и что ему совсем не страшно. Странно. Ещё месяц назад его выворачивало над трупом мага в лесу. А сейчас он спокойно сидит на телеге и ждёт, свяжут человека или нет, — и понимает, что если не свяжут, ему придётся заходить внутрь и убивать.

И зайду. Вот что самое паршивое. Зайду и буду убивать.

Он посмотрел на свою руку. Обычная рука. Мозоли от вожжей.

Тень ползла.

Виталий поглядывал на неё через открытые ворота — чёрная полоса от слеги тянулась к первой черте, лениво, будто нехотя. До второй ей было ещё далеко.

Из ворот донёсся крик — короткий, злой, сразу оборвавшийся. Потом грохот, будто перевернули стол. Потом много ног.

Викель чуть шевельнул поводом.

— Идут, барон.

Они вывалились из ворот кучей.

Не строем — толпой, толкаясь, торопясь, будто боялись опоздать. Впереди двое волокли кастеляна. Руки у него были стянуты за спиной поясным ремнём, губа разбита, седые волосы вылезли из зачёса и висели на лицо. Он не сопротивлялся. Шёл сам, только его всё равно волокли — на всякий случай, чтобы было видно, как стараются.

Меча на нём уже не было. Меч нёс третий, держа обеими руками и вытянув вперёд, как несут что-то горячее.

Гурта швырнули на землю у самой телеги. Он упал на колени, потом на бок, неловко, потому что руки были связаны.

Никто не сказал ни слова.

Виталий слез с телеги и посмотрел на них.

Пятнадцать человек стояли перед ним и дышали. Кто-то смотрел в землю. Один — здоровый, лысый, с рассечённой бровью — глядел прямо и с вызовом, но и он молчал.

Виталий посмотрел на слегу.

Тень не дошла и до середины.

Минут двадцать пять. От силы.

Пятнадцать лет — и двадцать пять минут.

— Тень не дошла и до середины, — сказал он вслух. — Быстро.

Никто не ответил.

Он обошёл кастеляна. Тот лежал на боку и смотрел вверх, на него, и в глазах у него не было ни страха, ни ненависти. Была усталость — тяжёлая, старая, будто он это заранее знал.

— Пятнадцать лет, — сказал Виталий.

— Пятнадцать лет, — согласился Гурт. Разбитая губа мешала ему говорить, и слова выходили влажными. — А вы им пообещали жизнь, и им хватило. — Он попытался усмехнуться и скривился. — Учитесь, господин. Это и есть Крорн.

Виталий выпрямился.

— Поднимите его, — сказал он. — И не бейте больше. Он мне нужен говорящим.

Двое подхватили старика под мышки.

Виталий пошёл к воротам.

Он прошёл через створки — мимо той, что вросла в землю, — и вошёл во двор. Никто не сказал ему ни слова. Пятнадцать человек расступились и остались стоять за спиной.

Ну вот. Барон Крорна прибыл в свою вотчину.

Ни одного удара. Даже меча не вынул.

Он остановился посреди двора, среди мусора и козьего помёта, и понял, что руки у него трясутся.

Ага. Вот теперь можно.

Он сжал кулаки и подождал, пока пройдёт.

Крестьяне у деревни не разошлись.

Они всё так же стояли за плетнями и телегами — только теперь их стало больше, и они подошли ближе. Виталий видел лица: раскрытые рты, круглые глаза. Одна баба держала руку у горла. Мужик рядом с ней что-то быстро говорил соседу, тыча пальцем в сторону ворот.

Радим, оказавшийся рядом, проследил его взгляд и кашлянул.

— Обалдели, господин.

— Заметил.

— Вы не поняли. — Радим говорил тихо, глядя не на Виталия, а на крестьян. — У них тут пятнадцать лет ничего не происходило. Ну, брали лишнего. Ну, били иной раз. Так везде бьют. А тут приехал человек, за час осадил свою же крепость, и гарнизон сам вынес хозяина, связанного, во двор. — Он покачал головой. — Такого они не видели никогда. И теперь думают одно: если он так с кастеляном — что он сделает с нами?

Виталий посмотрел на него.

— И что мне с этим делать?

— Разговаривать, — сказал Радим. — Сегодня же. Пока не придумали сами.

Викель нашёл его у башни через час.

Кастелян сидел в подвале — в единственном помещении, где дверь запиралась снаружи и не гнила. Гарнизон стоял у сарая, никем не тронутый, и ждал, что с ним будет. Ждали давно, и это было хорошо.

— Барон.

— Викель.

Рыцарь встал рядом, скрестив руки, и посмотрел на пятнадцать человек у сарая.

— Что с ними делать? — спросил Виталий.

— А что вы им обещали?

— Жизнь. И что не буду разбираться, кто чем занимался.

— Значит, жизнь оставим, и разбираться не будете. — Викель пожевал то, что вечно жевал за щекой. — Слово барона — вещь дорогая, барон. Дороже, чем пятнадцать пьяниц.

— Я не про это. Я про то, что мне с ними делать дальше. — Виталий помолчал. — Викель, они сдали своего командира прежде, чем тень дошла до середины. Человека, который их пятнадцать лет кормил. Как я могу такому оружие в руки дать?

Викель хмыкнул.

— А вот тут вы, барон, не с той стороны смотрите.

— Просвети.

— Люди не сдают того, кого уважают. — Он сплюнул в бурьян. — Значит, не уважали. Значит, было за что. Может, он их и кормил, только, судя по рожам, кормил не досыта, а вот сам ел неплохо: видали, какая на нём рубаха чистая? В крепости, где амбара нет.

Виталий подумал.

— То есть виноват сам.

— Сам, — согласился Викель. — Начальник, которого свои вяжут, не дождавшись, пока тень пройдёт черту, — плохой начальник. И его дело, не их. — Он повернулся. — А эти — обычные мужики. Спились, разленились, но не изменники: изменять им было некому, у них и головы для этого нет. Дайте им кормёжку, дайте работу, дайте одного нормального человека над ними — и через месяц половина будет стоять на стене трезвая.

— А вторая половина?

— А вторую половину я отсею. — Викель улыбнулся тонко и нехорошо. — С вашего позволения, барон, я их посмотрю. Пару дней. Погоняю, погляжу, кто пьёт, кто ворует, кто языком чешет с чужими. Потом скажу, кого гнать.

— Гнать куда?

— В деревню. Пахать. — Он пожал плечами. — Крестьянин без солдата проживёт. Солдат без вас — нет.

Виталий кивнул.

— Делай.

— И вот ещё что, барон. — Викель посмотрел на него сбоку. — Хорошо вы сегодня сделали. Красиво. Никого не убили, крепость взяли, все всё поняли. — Пауза. — Но теперь они знают, что вы не убиваете. Так что второй раз этот фокус не пройдёт. Второй раз придётся вешать.

— Знаю, — сказал Виталий.

Знаю, Викель. Именно поэтому у меня и трясутся руки.

Крестьян он собрал к вечеру, на утоптанной площадке между деревней и воротами.

Пришли почти все — дворов было десятка два, и от каждого явился кто-то. Мужики стояли впереди, бабы позади, дети висли на плетнях. Все молчали и смотрели.

Виталий влез на телегу, чтобы видели.

— Меня зовут Виталий, — сказал он. — Я барон Крорна. Маркграф Торнео дал мне эту землю и вас вместе с ней. Я здесь надолго.

Молчание.

— Дальше будет неприятная часть. Я не буду обещать вам, что станет легче. Не знаю. Врать не хочу. — Он обвёл их взглядом. — Но три вещи я вам скажу сразу, и они не изменятся.

Он загнул палец. Получилось похоже на Геллерта, и он поймал себя на этом, но продолжил.

— Первое. Гарнизон больше не берёт у вас ничего. Ни зерна, ни кур, ни девок. Ничего. Кто возьмёт — я его повешу. Если возьмут, а вы промолчите — я всё равно узнаю, и виноват будет он, не вы.

Кто-то в толпе кашлянул. Больше ничего.

— Второе. Подати вы платите мне и только мне. Один раз в год. Сколько — скажу, когда посчитаю, сколько у вас есть. Считать буду не по бумажке, а ногами: пройду по дворам и посмотрю сам.

— А третье? — крикнул кто-то сзади. Голос был нахальный и молодой.

Ага. Уже разговаривают.

— А третье — у меня нет людей, — сказал Виталий просто. — Крепость разваливается, стены нет, ворота не закрываются. Мне нужны каменщики, плотники, кузнец. Мне нужны руки. Я плачу деньгами.

Толпа зашевелилась. Слово «деньгами» здесь, судя по всему, слышали нечасто.

— Настоящими деньгами, — повторил Виталий. — Не долей от урожая, не обещаниями. Монетой, в руки, в конце недели.

— А если работы больше не будет? — крикнул тот же голос.

— Тогда я вам не заплачу, — сказал Виталий. — Но работа будет. Стену чинить года три.

Кто-то засмеялся. Хороший был смех — не злой.

И тогда, наконец, они начали говорить.

Сначала один — старик с трясущейся головой, про то, что мост через ручей на нижней дороге провалился ещё позапрошлой весной и телега не проходит, и зерно возить приходится в обход, за полдня. Потом баба — про волков: три овцы за месяц, а мужики боятся идти в болото. Потом мужик, злой и трезвый, — про кастеляна: что тот забирал не по норме, а «сколько глаз ляжет», и что в прошлом месяце забрал у него дочь на неделю в крепость, и вернул.

На этом месте Виталий перестал смотреть на толпу и посмотрел на этого мужика отдельно.

— Как звать?

— Ошим.

— Ошим, ты подойдёшь ко мне вечером. Один. И расскажешь подробно.

Мужик кивнул. Глаза у него были сухие и очень нехорошие.

Жалобы шли ещё долго. Мельница не работает, потому что жёрнов треснул. Колодец в дальнем конце деревни солёный. Соль дорогая, соли нет вообще. Кузнец умер два года назад, а нового нет, и подковы возят из Озёрного, за три дня пути.

Виталий слушал и складывал это в голове, и голова довольно быстро переполнилась.

Так. Мне нужен человек, который будет всё это помнить за меня.

Он посмотрел на Радима, который стоял в стороне, у колеса телеги, и слушал внимательнее всех.

— Радим. Иди сюда.

Старик подошёл, недоумевая.

Виталий повернулся к толпе.

— Это Радим. Он с сегодняшнего дня староста Крорна.

Толпа притихла.

— Он не здешний, — сказал Виталий раньше, чем это сказали ему. — Я знаю. Ему это даже на руку: у него тут нет ни свояков, ни должников, ни бабы, ради которой он вам что-то простит. — Пауза. — Все ваши дела он будет вести и приносить мне. Спорить с ним — то же, что спорить со мной. Обманете его — обманете меня.

Он посмотрел на Радима.

— Ты не отказался?

— Да я вроде и не соглашался, господин, — сказал старик тихо.

— Ну так откажись. Прямо сейчас, при всех.

Радим постоял. Пожевал губами. Потом снял с головы что-то вроде шапки и неловко поклонился.

— Не откажусь, — сказал он.

Стемнело.

Деньги он считал дважды.

Первый раз сбился на середине, потому что монеты были разные — золото Воренна, золото с чужим профилем, серебро трёх чеканок, — и всё это лежало в кошеле Геллерта вперемешку. Виталий ссыпал их обратно, выругался и начал заново, раскладывая столбиками, как учили в школе.

Вышло тридцать восемь золотых, шестнадцать серебряных и горсть меди.

Он посмотрел на эти столбики и понял, что не имеет ни малейшего понятия, много это или мало.

Отлично. Барон. Двадцать один год, высшее незаконченное, финансовая грамотность на нуле.

— Викель!

Рыцарь пришёл не сразу — судя по запаху, от лошадей. Встал в дверях, глянул на стол.

— Считаете, барон.

— Считаю. — Виталий подвинул к нему свечу. — Тридцать восемь золотых и мелочь. Скажи мне честно: это сколько?

Викель подошёл, посмотрел. Взял одну монету, повертел, положил обратно.

— Это много, — сказал он. — Если не дурить — очень много.

— Насколько?

Викель отодвинул стул ногой и сел без приглашения, чего раньше не делал.

— Хороший наёмник — серебряная монета в месяц и кормёжка. Плохой — полсеребра, и толку от него полстолько же. — Он загнул палец. — В золотом двадцать серебряных. Считайте сами.

Виталий посчитал.

Тридцать восемь золотых. Семьсот шестьдесят серебряных.

Тридцать человек на год — триста шестьдесят. Плюс кормить.

— Тридцать солдат я могу держать год, — сказал он. — И останется больше половины.

— На бумаге, — согласился Викель. — Только у вас крепость. Камень надо возить, известь жечь, плотникам платить, лес валить. Кузнеца заводить с нуля: горн, наковальня, уголь, инструмент. Одна наковальня — золотой, и это если найдёте. — Он пожевал. — Вот ваши тридцать восемь и растаяли.

— Значит, не хватит.

— Хватит. На год хватит. Не хватит на всё сразу. — Викель посмотрел на него. — Маркграф вам не милостыню дал, барон. Он дал вам ровно столько, чтобы вы успели. Он же вам и сказал, чего хочет.

— Мне он ничего не говорил.

— Мне говорил. — Викель откинулся. — Стены поднять. Людей набрать. Крепость держать в готовности на случай войны. Крестьян успокоить, чтоб не разбежались, — с земли, где никто не живёт, налогов не соберёшь и солдат не наберёшь. И кузнеца, обязательно кузнеца: своё железо на границе дороже чужого золота.

Виталий сидел и смотрел на столбики монет.

Значит, вот оно как. Меня не сослали. Меня поставили.

И дали ровно столько, сколько нужно, чтобы не сдохнуть, но не столько, чтобы стало легко.

— Викель. — Он поднял глаза. — Стену можно починить магией?

Рыцарь моргнул. Потом медленно улыбнулся — так, что стало ясно: вопрос его развлёк.

— Можно, — сказал он. — Каменный маг за неделю поднимет вам стену, какой тут отродясь не стояло. Гладкую, без швов. Красиво.

— Так в чём дело?

— В трёх вещах, барон. — Викель снова загнул палец. — Первое. Маги не бродят по дорогам в поисках работы. Маг — при графе, при герцоге, при архимаге. Свободных магов не бывает: их всех переписали и разобрали, как хороших коней.

— Второе?

— Второе — они не работают даром. Совсем. Каменный маг берёт золотой в день и торгуется вверх. Считайте: неделя работы — семь золотых. И это если он добрый. — Он посмотрел на столбики. — У вас на стену не хватит. У вас на угол башни хватит.

— А третье?

Викель перестал улыбаться.

— А третье, барон, самое простое. Все маги в этих землях служат Айронвейлу, Солдару или короне. Айронвейл открыто набирает армию. Про Карвест ничего не слышно, а когда ничего не слышно, значит, скоро услышим. — Он развёл руками. — И вот вы приезжаете и просите графского мага приехать на границу и подлатать стены человеку, которого его хозяин, скорее всего, через полгода будет штурмовать.

Тишина.

— Ни один не поедет, — сказал Викель. — А тот, кто поедет, — поедет не за деньгами. И вы очень пожалеете, что впустили его внутрь.

Виталий откинулся к стене.

Ладно. Стены будем ставить руками. Как все.

— Кузнец, — сказал он. — С кузнеца и начнём.

— Вот теперь вы говорите как барон, — сказал Викель и встал.

Виталий сидел в главной башне, в комнате, которую ещё вчера занимал кастелян, — низкой, с закопчённым потолком и узким окном. Тут было тепло, и он наконец понял, зачем в июле топят печь: башня стояла на камне у самых болот, и стены к ночи начинали дышать холодом, как погреб.

На столе лежали вещи Гурта. Их принёс Викель и вывалил, ничего не сказав.

Меч. Хороший, кстати. Не крепостная железка, а настоящая работа, с клеймом на пяте.

Кошель. В нём — двадцать две монеты серебром. Много. Слишком много для человека, которому четыре года не платят жалованья.

Связка ключей — от чего-то, потому что от ворот ключей быть не могло.

И книга. Тонкая, в кожаном переплёте, с колонками цифр. Виталий пролистал, ничего не понял и отложил: цифры были, а что означали столбцы — нет.

Он подержал в пальцах последнюю вещь.

Жетон.

Не хорновский — тот лежал у Виталия в кармане и был другим: тёмный металл, птица с расправленными крыльями. Этот был из светлой бронзы, тяжёлый, и на нём не было ничего. Ни знака, ни надписи. Просто гладкий кругляш.

И тем не менее ты его хранил.

Он положил жетон на стол рядом с книгой.

За окном лежали болота. Отсюда, с высоты, было видно далеко: чёрные полосы воды между кочками, туман, ползущий низом. И где-то там, за туманом, — граница. Другая страна. Синее знамя с белым цветком, которое он видел в первый свой день здесь и не знал тогда, чьё оно.

Сорок телег зерна, старик. Зимой. Через мёртвые земли.

Двадцать две монеты серебром в кошельке.

Книжка с цифрами.

И кругляш без единого знака — который ты почему-то не выбросил.

Виталий встал.

Ладно. Пойдём поговорим.

Он взял со стола свечу и пошёл вниз, в подвал, где на соломе, со связанными руками, сидел человек, который пятнадцать лет управлял этой землёй и знал про неё всё.